Книга Потерянный для любви, страница 59 – Мэри Элизабет Брэддон

— Очень глупо, Крошка! И так по-детски, что ты вполне заслужила свое прозвище. А теперь пожелай нашим друзьям доброй ночи и отправляйся спать, дорогая. Ты явно устала.

Джентльмены, которые тактично отвлеклись на другие дела во время этого короткого диалога (один разглядывал дремлющих канареек, другой листал страницы нотной тетради), теперь вышли из задумчивости и пожелали Флоре доброй ночи, каждый на свой манер: мистер Лейборн с томной нежностью, но с некоторой долей сомнения, нерешительности, словно не мог до конца доверять слепому порыву сердца; доктор с задумчивой серьезностью на мгновение задержал маленькую ручку, положив палец на тонкое запястье.

— Пульс слишком быстрый, –  сказал он, –  но ночной отдых восстановит ваши силы. Перемена обстановки будет очень полезна и вам, и папе.

Доктор немедленно ушел, Уолтер последовал за ним. На площади не было ни души, кроме одинокой женской фигуры у ограды, смотревшей на дом мистера Чамни. Доктор Олливант остановился, издали взглянул на нее и заметил:

— Интересно. Такое впечатление, что она наблюдает за домом Чамни.

Пока он говорил, женщина перешла на другую сторону площади.

— Полагаю, еще одна горемыка, –  со вздохом сказал доктор. –  Мне показалось, или она действительно следила за домом, когда мы выходили?

— Честное слово, я никого не видел, –  поспешно ответил Уолтер.

— Вы, вероятно, смотрели на звезды, ведь она стояла прямо напротив нас. Доброй ночи.

— Доброй ночи!

Они как раз подошли к двери мистера Лейборна и расстались без особой теплоты. Уолтер вставил ключ в замок, но слегка замешкался, ровно настолько, чтобы прямая спина доктора скрылась за углом, а затем положил ключ обратно в карман и поспешил следом за женщиной. Она не ушла с площади. Уолтер обнаружил ее у перил с другой стороны дома, лицо почти скрыто толстой черной вуалью, надежно закрепленной под подбородком. Однако он узнал ее, несмотря на маскировку.

— Лу! –  воскликнул он. –  Что ты здесь делаешь, дитя?

— Не знаю… Ничего. Дома было так тоскливо, и я вышла прогуляться. Тосковать ведь можно и на улице, а не только в душной комнате с бабушкой. К тому же я знала, где вы будете, поэтому пошла постоять у окна –  за компанию.

— Бедняжка! –  с безграничным сочувствием отозвался он. –  Да разве это компания? Уж лучше бы ты провела вечер в обществе моих книг.

— Конечно, лучше, если б мне было дозволено их читать. А мне нельзя –  по крайней мере, пока бабушка не уснет. По ее мнению, открывать книгу –  это верх бесстыдства. Я иногда читаю часов до трех ночи. Кажется, уже знаю «Абидосскую невесту»^[69] наизусть. А потом меня шпыняют из-за догоревшей свечи.

— Не говори так, Лу: слово «шпыняют» не для женских уст.

— Значит, чихвостят.

— Еще хуже. Неужели нельзя просто сказать «ругают»?

— Оно, наверное, можно, но «шпыняют» мне больше подходит, если меня и впрямь изводят и шпыняют с утра до ночи. Я разве виновата, что вещи нынче дороже, а налоги выше? А они обращаются со мной так, будто это моя вина.

Старая закваска иногда играла в бедной Луизе, несмотря на благородное влияние, вызвавшее столь быстрые перемены. Сегодня ее настрой был далеко не кротким. Она знала, что погружается в былое уныние, за которое до отвращения ненавидела себя и свое окружение, но в ее душе сейчас царил угрюмый гнев, делавший ее равнодушной к собственному унижению. Какой смысл в этих языковых тонкостях? Ей никогда не стать леди. В «старые добрые» времена работорговли для несчастных из числа угнетенной расы не играло роли, была их кожа темнее или светлее. Кабала не знала оттенков. Этот ненавистный закон любую смуглую кожу считал черной. Так и с неволей Луизы у хозяина по имени Бедность. Какой смысл в ее слабых стремлениях к утонченности, если белее ей не стать?