Книга Потерянный для любви, страница 56 – Мэри Элизабет Брэддон

— Скучный? На берегу моря? Ну, слушай, ведь есть вечная красота, грандиознее, чем миленькие сельские пейзажи. Разверни меня лицом к морю, и мне будет все равно, на какой голой скале или иссушенной песчаной пустоши я стою. И хотя сам городок та еще унылая дыра, его окрестности прелестны. Я в детстве обожал Бранскомб; возможно, самыми счастливыми часами моей жизни были долгие солнечные дни, когда я валялся на пляже или швырял камешки в чаек.

— Поехали туда, папа! Я так хочу увидеть место, которое ты любил! –  воскликнула Флора, воодушевляясь отцовским пылом. Вряд ли он настолько болен, как она только что с испугом прочла в странном серьезном взгляде доктора, раз говорил так, словно были еще удовольствия, ради которых стоило жить, словно тепло и радость бытия все еще пылали в его груди. Повеселев, она обернулась к художнику:

— Вы же приедете к нам в Бранскомб, мистер Лейборн? Вряд ли вас испугает долгое путешествие.

Она вспомнила об этих двуколках, чей быстрый стук колес и хлопанье дверок так часто будят ее по ночам. Он, должно быть, проезжает на них за неделю расстояние не меньшее, чем от Лондона до Эдинбурга.

— Прошу прощения, –  сказал Уолтер, очнувшись от задумчивости. –  Кто такой Бранскомб?

Ему пришлось все объяснять. Похоже, последние четверть часа он вообще не прислушивался к разговору.

— Вы просто обязаны приехать к нам в Девоншир и научить меня рисовать море! Я буду днями напролет писать этюды.

Он бы с радостью, разумеется; не то чтобы он был маринистом, но готов оказать ей любую помощь, как только закончит картину, которой сейчас занят.

Май едва начался. Мистер Чамни с дочерью еще не успели дойти до Королевской академии.

— Я думала, вам нужно было дописать свою важную картину и отправить еще в прошлом месяце, –  сказала Флора.

— Нет. Я хотел послать ее в этом году, но оказался недостаточно прилежен. Картина готова только наполовину. Дело в том, что я не хотел ее испортить, к тому же не смог найти подходящего натурщика для одного из персонажей.

— Ой как жаль! Я так ждала вашу картину на выставке! Получается, там не будет ваших работ, –  с сожалением заключила она.

— Будет. Я решил отправить одну маленькую работу –  пробный шар. И, на удивление, ее приняли. Повесили под самым потолком, конечно, но с чего-то же нужно начинать.

— О, расскажите мне о ней, пожалуйста!

— Да нечего особо рассказывать. Там только один персонаж. Можно десять раз пройти по залу и не заметить ее.

— Я бы заметила, –  наивно сказала Флора. –  Я бы узнала ваш стиль. Но что же это за картина?

— Я назвал ее «Эсмеральда» –  вы же читали Виктора Гюго. Одинокая фигура скорчилась у темной стены средневековой темницы. Бледное отчаянное лицо выглядывает из густой тени.

— Это, должно быть, грандиозно! –  восхитилась Флора.

— Разве что на самый дружеский взгляд. Один еженедельник написал, что телесные оттенки у меня напоминают замазку, а тени навевают воспоминания о гороховом супе.

— Негодяи! –  воскликнула Флора. –  Это все зависть. Почему неудавшимся художникам позволяют становиться критиками?

— Несправедливо, правда? Хотя, если на то пошло, я бы и сам не отказался пройтись по некоторым экспонентам.

Так или иначе, после ужина все было решено. Они сидели в старой кофейне «Звезды и подвязки», которую многие из нас так хорошо помнят и где мы пировали в давно минувшие дни с друзьями, коих больше нет. Они ужинали в широкой оконной нише с видом на прекрасную долину, по которой Темза вьется серебряной лентой, то плавно изгибаясь вокруг образцовых рощ Хэма, то разделяясь, обнимая водными руками поросший ивами островок. Они сидели у старого окна в сгущающихся сумерках и планировали поездку в Бранскомб. Марк Чамни был многоречив, Флора –  оживлена и счастлива, доктор Олливант –  веселее обычного, и лишь художник, опершись на скрещенные руки, тихо провожал мечтательным взором тающий пейзаж. Флора украдкой поглядывала на него время от времени и удивлялась такому нехарактерному молчанию. С другой стороны, рассуждала она, задумчивость присуща художникам, когда они оказываются лицом к лицу с природой. Даже этот пейзаж, знакомый каждому лондонцу, в чем-то не имеет себе равных и может стать для него источником вдохновения.