Книга Потерянный для любви, страница 60 – Мэри Элизабет Брэддон

— Толку-то отучать меня от вульгарных слов? Мне все одно не стать такой, как она, –  угрюмо кивнула она в сторону дома мистера Чамни.

— Потому что ты можешь подняться над вульгарностью, –  ответил художник, не оспаривая ее утверждения. –  Для этого у тебя достаточно ума. Ну хорошо, Лу, я открою тебе секрет. Только давай пойдем к Войси-стрит; на нас будут косо смотреть, если мы продолжим тут стоять.

— Людям навроде меня все равно, кто как посмотрел.

— Твой любимый Байрон сказал бы «вроде меня», но я понял. Не знаю, что с тобой сегодня, Лу: ты сама на себя не похожа.

— А вот и нет: похожа больше, чем за долгое время. Я-то изо всех сил старалась походить на кого-то другого. Не на нее, конечно! –  Она вновь дернула головой. –  Это, ясно дело, невозможно. Девушки навроде… вроде меня не могут равняться с совершенством. Все равно что пытаться отмыть негров добела –  настоящих, а не гримированных актеров. Хотя я и впрямь пыталась стать чуточку лучше, но сегодня вечером у меня случился приступ хандры –  или злобы, уж не знаю, для меня это все одно, –  и я вышла из дома, чтобы убежать от себя, если только смогу.

— Бедная Лу! –  пробормотал Уолтер тем же сочувственным тоном –  нежно, словно пытался утешить капризного ребенка. –  Бедная глупая нетерпеливая Лу! Что ж, пора рассказать тебе мой большой секрет.

— Что вы скоро женитесь, я полагаю?

Некоторые женщины в таком настроении, какое было у нее сейчас, получают жестокое удовольствие, произнося вслух то, что их ранит.

— Ничего подобного! Я… ну… честно говоря, в последнее время мысли о супружестве немного меня смущают. Хотя Флора –  услада моей души! Отрицать это было бы на грани измены. Но дело в том, что мужчина должен понять, подходит ли конкретный вид сладости именно ему, и быть совершенно уверенным, что этот мед никогда не приестся: некоторые, к примеру, любят с горчинкой… А мне, к несчастью, отлично удается скрывать от себя свои предпочтения.

Это было сказано так легко и откровенно, словно он беседовал с приятелем, а не с девушкой.

— Если ваш большой секрет не в этом, то об чем тогда? –  все еще угрюмо спросила Лу.

— Да ведь он о тебе, милая Луиза! Еще очень давно, когда только начал «Ламию», я решил немного отблагодарить тебя за доброту –  за то, что согласилась мне позировать.

— Доброту! –  презрительно повторила девушка. –  Будто мне самой не приятнее сидеть и слушать стихи, чем драить полы или бегать по поручениям.

— Я рад, что тебе не было неприятно, и все же ты была ко мне добра. Я решил что-нибудь для тебя сделать и, поняв, какая ты умница, подумал, что в качестве благодарности дам тебе образование. «Если картина будет иметь успех (а я ставил свое решение в зависимость от успешности картины), – думал я, –  то отправлю Лу на три года в лучший пансион, какой только смогу найти. К концу этого срока она станет образованной юной леди и сможет зарабатывать себе на жизнь подобающим образом». Молодых женщин теперь не так ущемляют, как раньше: в наши дни слабому полу открыты телеграфные конторы, торговые дома и бог знает что еще.

Что ж, картина пока не удалась –  если честно, я ее даже не отправил. А вот «Эсмеральда» –  ты для нее тоже позировала, –  первая работа, которую у меня взяли на выставку, и она даже получила хорошие отзывы в газетах. Так что, получается, мне все-таки повезло, Лу.