Книга Потерянный для любви, страница 61 – Мэри Элизабет Брэддон

— Я рада этому, –  сказала она, слегка смягчившись.

— И, поскольку промедление опасно, я решил поскорее закончить картины, для которых ты позируешь, а потом тотчас же отправить тебя в школу.

К его неприятному удивлению, девушка решительно покачала головой.

— В школу я не поеду. С вашей стороны очень мило подумать об этом, и я вам благодарна. Но я не хочу. На леди меня не выучат, а идти в гувернантки… я бы не смогла спокойно сидеть и толковать детям грамматику с географией, даже будь это мой единственный шанс избежать голодной смерти. Я довольно быстро считаю и могла бы узнать все, что нужно для работы в конторе, в местной вечерней школе –  у мистера Примроуза на Кейв-сквер. Но после того, как вы закончите свои картины, я планирую эмигрировать. У меня была тетя, она уехала в Австралию, и я иногда хочу вырваться с Войси-стрит по ее примеру, подальше от бабушкиных придирок.

Уолтер Лейборн содрогнулся. Перед ним была сильная духом молодая женщина, для которой он ничего не мог сделать, так спокойно рассуждавшая об одиночном путешествии к Антиподам.

— Передать не могу, как ты меня огорчила, –  сказал он. –  Обдумай все спокойно и постарайся взглянуть на вопрос под другим углом. Взвесь все преимущества образования.

— Чем оно мне поможет, кроме как поставит выше моего положения? –  угрюмо возразила Лу. –  И заставит ненавидеть Войси-стрит еще больше, чем сейчас. Образование не даст мне нового отца –  хотя я люблю его таким, какой есть, –  или новую бабушку. Оно не поставит меня в один ряд с вашей образцовой молодой леди с Фицрой-сквер.

— Да она просто не дает тебе покоя, дитя! А ведь образование и вправду могло бы поднять тебя до ее уровня! Только в нем ее нынешнее превосходство. Ее привлекательность лежит в утонченности натуры, не испорченной вульгарными ассоциациями.

— В отличие от моей, –  вставила Лу. –  Вульгарность не смоешь. Что толку прятать ее под английской грамматикой, французским языком, музыкой, рисованием и знанием географии? Все одно как если бы отец покрыл лаком плохую картину –  может, она и смотрелась бы чуть лучше, но дурной рисунок и искаженные цвета никуда бы не делись.

— Да ты философ! –  сказал художник, несколько задетый, что его благородные порывы были отринуты таким образом. –  Что ж, уступаю твоему высшему мнению. Я умолкаю.

— Теперь вы на меня сердитесь! –  воскликнула Луиза, тут же уловив перемену в его тоне. –  Не считайте меня неблагодарной. Если б я впрямь была таковой, позволила бы вам тратить деньги на невозможное. Что до образования, –  продолжила она с горьким смехом, –  рассчитывать на него –  это роскошь, которую люди нашего класса не могут себе позволить. Я умею только читать, писать и подбивать счета для бабушки да еще не уступать молочнику, когда он требует платы в полпенса, которого у нас нет. Мне и этого довольно. Вряд ли я могла бы любить Шекспира и Байрона больше, чем сейчас, даже с хорошим образованием.

— Может, и нет, но смотрела бы на них более критическим взглядом.

— То есть выискивала бы в них недостатки? Тогда я не хочу быть критичной!

— Что за нудная и упрямая девчонка!

— О, вам не вытащить меня из трясины –  я там родилась. Вы ненадолго изменили мою жизнь, осветили ее, но, когда картины будут окончены, прощай свет. Вы со мной развяжетесь.