Книга Потерянный для любви, страница 36 – Мэри Элизабет Брэддон

— Я бы и ломаного гроша не дал за мнение всех лондонских выставочных комитетов, –  сказал мистер Гернер с величайшим презрением. –  Предубеждение, корысть и расчет –  вот судьи, на милость которых отдали ваши картины. «Вертер и Шарлотта» –  это жемчужина, полная красоты и экспрессии; натюрморт достоин восхищения, а как выписаны фигуры –  в самой академии не так уж много молодых людей могли бы с вами сравниться!

— Ни слова больше на эту тему! –  запротестовал Уолтер, будучи вполне польщенным. –  Я эгоистичный дурак: пришел сюда и ною о себе и своих разочарованиях. Надеюсь, вы простите меня, мисс Гернер, –  добавил он с той естественной любезностью, которая отличала его в обращении с женщинами.

— Мне нравится, когда вы говорите о себе, –  простодушно ответила девушка.

— Правда? Это замечательно! Боюсь, я невыносимый зануда. Но я знаю, что вы любите живопись и даже можете проявить участие к судьбе бедного художника.

— Бедный художник с состоянием в кармане! –  вскричал Джаред. –  Вот это я и называю причудами судьбы!

— Слушай, Гернер, не буду врать, что не дорожу деньгами. Напротив: слишком много нищеты видел я в детстве, причем благородной, что еще хуже, так что я ценю свою удачу. Но искренне был бы готов отдать все дядино наследство и начать жизнь заново, одиноким мальчишкой на улицах Лондона, если б мог рисовать, как Этти^[40] или Джон Филлип.

Он сдержал слово и в тот вечер больше не упоминал о своих трудностях, хотя засиделся допоздна. Зато много рассуждал об абстрактном искусстве, а Лу сидела рядом и слушала, позабыв на некоторое время, что ее судьба связана с Войси-стрит. Он был очень далек от ее жизни, этот благородный молодой художник, но такие вечера были оазисом в пустыне ее жалкого существования, и она наслаждалась прохладной зеленью, утоляла жажду в прозрачном ручье и отбрасывала все мысли о завтрашнем пробуждении, когда не останется ничего, кроме песка и бесплодной земли.

В манере речи Уолтера Лейборна всегда присутствовали теплота и искренность, что делало его почти красноречивым, и пусть в его мыслях было мало настоящей новизны, он так отличался от обычных молодых людей, не верящих ни во что, кроме скуки, что по крайней мере казался оригинальным. Его волосы, глаза, жесты были яркими и живыми. Он был полон энергии и разнообразия –  иногда подавлен, иногда воодушевлен, постоянно менялся под влиянием множества оттенков чувств.

— Честное слово, Гернер, в этой твоей нелепой старой комнате что-то есть. Мне здесь всегда хорошо –  полагаю, от того, что вы позволяете мне выговориться. Сегодня я вышел из дома в приступе отчаяния, охваченный хандрой, но пока тут болтал, у меня поднялось настроение. Или это ваше влияние, мисс Гернер? –  продолжил он, бросив на бедную Лу дружеский взгляд, который поразил ее прямо в сердце. Может ли восемнадцатилетняя девушка жить без объекта восхищения? И, помимо отца, единственным таким объектом у Луизы был Уолтер Лейборн.

— Я бы не приписывал ей больших заслуг, –  угрюмо сказал Джаред, –  учитывая, что она сидит там, как бревно, и даже рта не открывает.

Девушка густо покраснела от его упрека.

— Что ж поделать, если я глупа от природы, –  проговорила она. –  Незачем меня в этом попрекать, отец, я не виновата в своем невежестве. Учеба была бы мне только в радость, да никто не берется меня учить.