Книга Потерянный для любви, страница 34 – Мэри Элизабет Брэддон

— Да уж, полагаю, я чуть лучше разбираюсь в вопросе, чем твои надутые болваны из Сити. Тем не менее любой может обмануться. И все-таки мне кажется, в этой голландской штуковине что-то есть. Я откопал ее у одного торговца в Лонг-акре –  увидел в витрине пару новехоньких сине-зеленых пейзажей по центру и «яна стена» в самом углу, втиснутого позади уродливого дрезденского фарфора. «Сколько просите за ту вещицу в коричневых тонах?» –  спросил я хозяина. «Семь фунтов десять шиллингов». – «Даю пять». – «Да там рама больше стоит!» –  стандартный ответ всех торгашей, когда предлагаешь им свою цену. «Даю пять, а на остаток кинем жребий». Торговец не хотел уступать (чтоб ему пусто было), однако на жребий согласился. Мы разыграли два фунта десять шиллингов, и я выиграл. Как мне кажется, пятерка его вполне устроила. Ну же, Гернер, включай свет, и давай рассмотрим ее повнимательнее.

Обретя богатство, мистер Лейборн начал по мелочи баловаться коллекционированием и увешал стены своего жилища шедеврами живописи, которые собирал во время странствий по городу. Большую часть находок он вверял Джареду –  для чистки и лакировки. Но он не бросился в это дело безрассудно, поскольку был достаточно благоразумен: несмотря на легкомысленное веселье, он был не из тех молодых людей, которых наследство неизбежно губит. Он старался ограничивать расходы тремя-четырьмя сотнями фунтов и находил основное удовольствие в добывании различных полотен в самых глухих уголках, каждое из которых поначалу безоговорочно считал оригиналом.

Джаред знал об этой привычке, но, поскольку каждая картина, проходившая через его руки, приносила ему около тридцати шиллингов, неудивительно, что он складно пел об этих произведениях искусства и лишь изредка выказывал сомнение или вставлял грубое словцо, чтобы доказать свою откровенность и преданность.

Свет был включен на полную –  две мощные газовые горелки, не затененные плафоном или ламповым стеклом, –  и мистер Гернер установил маленькую картину на ярко освещенный ветхий мольберт, а Уолтер Лейборн и Лу склонили друг к другу головы, всматриваясь в изображение. Девушка практически выросла среди картин и имела общее представление о разных мастерах: например, что смуглая Мадонна была кисти Мурильо^[34]; святой или святая с бледным или синеватым лицом –  вероятно, Гвидо^[35], особенно если глаза в форме блюдца устремлены вверх; что овец не рисовал никто, кроме Оммеганка^[36]; что темные, непроницаемые картины, местами облегченные мастихином^[37], принадлежали Сальватору Роза^[38], и так далее, по всему списку художников. Ян Стен писал повседневность: вот старуха чистит овощи, а другая на нее смотрит, и натюрморты –  один или два медных горшочка, бутылка со стаканом на столе, полуоткрытая дверь с видом на внутреннюю комнату.

— По-моему, –  сказал Уолтер, взирая на свою картину с нежностью первооткрывателя (так Кортес мог смотреть на Тихий океан или Колумб на побережье Америки), –  сомнений быть не может. Останься я завтра без денег, смело предложил бы ее Национальной галерее. Либо она стоит семьсот пятьдесят фунтов, либо совсем ничего.

— Да уж вряд ли дешевле, –  сказал Джаред, и оба снова пустились в обсуждение технических деталей и достоинств картины в тончайших подробностях.