Книга Потерянный для любви, страница 33 – Мэри Элизабет Брэддон

Итак, она сидела на любимом углу каминной решетки, временами старательно штопала, а временами бросала работу, лениво опустив руку в носке на колени, и задумчиво глядела на огонь. Неряшливая фигура с выбившимися на лбу темными волосами, в поношенном шерстяном платье, чей первоначальный цвет был настолько скрыт грязью, что приобрел такую глубину тона, как один из поддельных «рембрандтов» Джареда.

Неряшливая, но при этом довольно живописная: помести ее на фоне испанской посады^[28], и она представила бы собой столь же прекрасный образец цвета, как и любая картина Джона Филлипа^[29].

У нее на шее алел платочек –  яркое пятно на темном фоне; живописный свет огня отражался в темных глазах, оживлял смугловатую кожу, мерцал на плотно сомкнутых полных губах, в изгибе которых было слишком много горечи для юного существа, даже если оно обитало на Войси-стрит. Джаред курил трубку, наслаждаясь бездельем после пары часов клейки и лакирования, которые он называл тяжелым ежедневным трудом. Он не возражал, чтобы его единственная дочь сидела у него в комнате, таращась на огонь, но не был настроен на разговоры и не собирался ее развлекать.

— Что на ужин? –  вскоре спросил он, набивая трубку.

— Кажется, требуха, отец.

— Кажется? Это либо требуха, либо нет. Чему тут казаться?

— Прости, отец, –  робко сказала девушка. –  На ужин требуха. Я сама ее принесла.

— Тогда, надеюсь, ты принесла побольше и достаточно жирную; та тощая дрянь, которую иногда подает к столу твоя бабушка, не лучше вареной кожи… Слышь-ка? Звонок. Кого это принесло на ночь глядя?

— Наверное, кто-то к бабушке?

— Очень похоже.

Но мистер Гернер все же встряхнулся, убрал вскрытую скрипку в ящик, набросил полотно на «Святое семейство», древнее с виду, но увидевшее свет всего три недели назад и преждевременно состарившееся, как в теплице, и, убедившись, что комната пригодна для приема гостей, вернулся в свое кресло.

— Лу, посмотри, кто там! –  распорядился он.

Но прежде чем девушка успела встать, ответом на вопрос стали знакомые шаги, легко взбежавшие по лестнице, и высокий тенор, в полный голос затянувший первые такты арии «Радость моя»^[30].

— Это мистер Лейборн, отец.

— Ага, а я еще не брался за его голландский интерьер, –  сказал Джаред, бросив взгляд в угол, где у стены стояли три или четыре холста без рам.

Да, это был мистер Лейборн –  ослепительный в своей бархатной курточке, с зажженной сигарой между кончиками пальцев, он вошел в комнату, все еще распевая партию первого тенора, то тише, то громче, и, лишь выведя последнюю фразу, приветствовал мастера дружеским кивком.

— Ну что, мой почтенный реставратор, чем вы сегодня занимались? Крестили скрипку копалом и мастикой или создавали «рафаэля»? Как поживаете, мисс Гернер? Полагаю, ты даже не брался за ту штуковину, что я тебе принес, а, Гернер? –  спросил он, бегло осмотрев тусклую комнату (закончив работу, Джаред притушил газ). –  Довольно занятная штуковина. Могу сильно ошибаться и все же льщу себе надеждой –  настоящий «ян стен»^[31].

— Вряд вы ошибаетесь, –  сказал Джаред с убедительной цыганской улыбкой. –  Не думаю, что вас так же легко обмануть, как некоторых наших клиентов из Сити –  биржевых маклеров, которые обустраивают свои виллы в Тулс-Хилле и Клапеме^[32] с виноградниками и ананасовыми плантациями, а потом хотят подлинных «тицианов» и «веронцев»^[33] по пять фунтов за квадратный фут.