Книга Потерянный для любви, страница 32 – Мэри Элизабет Брэддон

«Какая разница, красавицей я родилась или уродиной, –  думала она. –  Уродиной было бы даже лучше: тогда никто не затрагивал и не оскорблял бы меня, когда я иду по своим делам».

Только одно скрашивало эту безрадостную жизнь. Когда характер Джареда смягчался благодаря удачному воплощению какого-либо плана или успеху очередной затеи с подделками, он позволял дочери приносить вышивку к нему в комнату и сидеть там, пока он занимался лакировкой или просто курил. У нее был любимый уголок у камина зимой (Джаред всегда поддерживал хороший огонь, как бы ни скудна была горстка углей за сморщенной решеткой) и излюбленное местечко на подоконнике летом, наполовину внутри, наполовину снаружи. Но очень уж редки были эти проблески неги, потому что, как уже было сказано, Джаред держал своих женщин на расстоянии, и вечера Луизы обычно тянулись в унылой беседе с бабушкой, которая в лучшем случае однообразно заводила свою вечную песню о тяжкой доле их рода.

Сырым зимним вечером, почти через неделю после скромного ужина на Фицрой-сквер, Луизе дозволили расположиться в комнате Джареда со своей работой: отцовским шерстяным носком, который она старательно штопала. Это единственное, что она хоть когда-то доводила до конца, и стороннему наблюдателю казалось, что носок был один и тот же: и зияющая пропасть между подошвой и пяткой, и ветхость на пальце, –  но Луиза делала это привычно, не жалуясь. Не то чтобы она любила рукоделие. «Никто так плохо не управляется с иглой, как наша Лу», –  говаривала миссис Гернер, рассуждая о недостатках внучки. Лу питала страсть к книгам и музыке –  могла часами (если ее оставляли в покое так надолго), неловко сгорбившись, сидеть на земле или каминной решетке с потрепанным романом или пробираться в комнату отца, пока он где-то ходит, чтобы подобрать пару мелодий или наиграть, подпевая, обрывки песен на видавшем виды пианино, скрытом в углу и служившим полкой для пустых оловянных горшков, глиняных трубок, требующих починки ботинок и старых газет. Лу обладала голосом, но ее мощное нетренированное контральто составляло полную противоположность чистому вокалу Флоры Чамни. Она не была так невежественна, как большинство молодых женщин на Войси-стрит, хотя окончила лишь местную школу. Ей удалось получить от отца некоторые обрывки образования –  по крайней мере достаточно, чтобы осознать убогость своего существования и тот факт, что за пределами Войси-стрит есть жизнь получше. Она привыкла сетовать на судьбу за то, что ей выпал жребий обитать в этих трущобах, чем отличалась от местных жителей, которые вели себя так, будто Войси-стрит –  это весь мир, а за углом уже край другой вселенной, куда они совсем не стремились. Некоторые умирали, так и не свернув за этот самый угол. Все их амбиции и желания ограничивались улицей и двором, где знаменитый мясник вращает ручку колбасной машины. Разбогатей они (что было на грани невозможного), все равно не устремились бы к Принсес-гейт или Парк-лейн. Только купались бы в роскоши на Войси-стрит, без устали вкушая нежных поросят, упиваясь скромным разнообразием устриц; иногда могли бы сходить в театр или даже полюбоваться утренним океаном, но лишь для того, чтобы проникнуться еще большей теплотой к родной улице. Такие чувства были свойственны обитателям Войси-стрит: простые, как у гавайского дикаря, чьи познания о суше и море ограничивались хлебными рощами и коралловыми заливами. Но образование отдалило Луизу от этой идиллической простоты, и для ее испорченного ума Войси-стрит была ненавистна.