Книга Потерянный для любви, страница 219 – Мэри Элизабет Брэддон

Они прибыли на Паддингтон: миссис Олливант выглядела как памятник бессердечию Нептуна; Флора была бледна как смерть, но с пылкой настойчивостью в глазах и на губах.

— Мама, –  возбужденно сказала она решительным тоном за несколько минут до того, как они прибыли на вокзал, –  берите кеб и наш багаж, отправляйтесь на Ватерлоо, а оттуда –  ближайшим поездом в Теддингтон. Я знаю, как вы тревожитесь о доме.

— Но разве ты не поедешь со мной, Флора?

— Нет, мама, я собираюсь прямиком на Уимпол-стрит, к Катберту. Если все пройдет хорошо, я уговорю его приехать со мной в «Ивы» на ужин. Если нас не будет к этому времени, вы поймете, что он отказался меня простить. Но в таком случае я скорее всего вернусь одна.

— Милое дитя, как ты можешь сомневаться в его прощении? В моем присутствии он никогда тебя не винил, всегда брал весь грех на себя.

— Ему свойственно великодушие, –  серьезно ответила Флора. –  Я не говорю, что его не в чем упрекнуть, но была слишком жестока, осудив мужа за единственную ошибку в жизни. Я забыла, скольким ему обязана, как много у меня причин для благодарности, прощения и любви.

— Поезжай к нему, дорогая, и будь уверена в его прощении. Я буду с нетерпением ждать вас в «Ивах». Ужин, думаю, в семь, как обычно? Я подготовлю все в лучшем виде, –  добавила миссис Олливант, полная материнской заботы и немало взволнованная перспективой примирения тех двоих, кого она так любила, но в то же время озабоченная темой рыбы и доступностью куропаток. Эти подлые материальные вещи оказывают свое влияние на духовную часть бытия, душа и материя странным образом переплетаются в нашей низменной природе. Хороший обед может сыграть важную роль в семейной жизни, и у обиженного мужа больше шансов растаять от рулетиков из камбалы и хорошо прожаренной дичи, нежели после бараньей ноги с соусом из каперсов, поданной скаредной домохозяйкой.

Так что на вокзале Паддингтон дамы сели в разные кебы: миссис Олливант поехала на Ватерлоо под опасно нависшей над ней горой чемоданов, а Флора –  на Уимпол-стрит.

Как медленно тащился старый грохочущий тарантас! Ехать было совсем недалеко, но первая половина пути казалась бесконечной. Однако стоило Флоре увидеть знакомую Мэрилебон-роуд и такие родные перекрестки улиц, у нее на сердце потяжелело от жуткого страха, и она была бы рада продлить расстояние между собой и домом, куда она так стремилась. Скрипя и шатаясь, кеб свернул на Уимпол-стрит. Два ряда однообразных домов таращились друг на друга: побеленные пороги, блестящие медные таблички на дверях специалистов, штабеля балконов с алой геранью и увядающей резедой, зеркальные окна и неизменные занавески –  алая парча позади, белый муслин спереди, –  здесь птичья клетка, там слуга или служанка, выглядывавшие наружу, словно мать Сисары^[160] у своей решетки, –  и вот сердце бухнулось о грудь, когда кеб, неуверенно подпрыгнув пару раз у обочины, остановился у двери доктора Олливанта.

Их дом выглядел самым унылым на улице. Порожек никто не чистил –  эти некогда безупречно белые широкие каменные ступени, которые в плохую погоду дважды в день натирались пастой для очагов по неукоснительному требованию миссис Олливант. В углы забились соломинки и клочки лондонского мусора; медная табличка потускнела; герани в оконных ящиках столовой зачахли без воды; полуспущенные жалюзи висели криво. Запустение отпечаталось на фасаде дома –  ибо фасады домов умеют говорить на своем недвусмысленном языке.