Книга Потерянный для любви, страница 222 – Мэри Элизабет Брэддон

— Врачи беспокоятся о нем, мэм, однако с должной заботой… Это не безнадежный случай. Вам не следует думать о плохом, мэм! Пожалуйста, не надо!

— Что вы там писали?

— О, это всего лишь журнал, мэм. Врачи требуют, чтобы я вела учет всего, что принимает пациент, будь то ложка студня или унция бульона. Я даю ему все в этом мерном стакане. Самое главное –  его кормить и не волновать.

— Он часто бредит?

— Нет, мэм, не слишком, но иногда он говорит странные вещи. Он много говорил о вас в последние дни, и иногда ему казалось, что вы здесь.

— А когда я пришла, он меня не узнал. Это так жестоко!

— Он может узнать вас со временем, мэм, –  утешительно сказала сиделка. –  Его состояние очень быстро меняется.

— Если бы вы позволили мне что-нибудь сделать для него, если бы я могла быть хоть как-то полезна! –  взмолилась Флора.

— Вообще-то, мэм, делать особо нечего. Вы, наверное, могли бы мне помочь, когда придет время давать ему лекарство, или вино, или бульон. Он не желает что-либо принимать, и порой бывает довольно трудно его заставить.

— Я с радостью помогу вам чем угодно, –  с готовностью сказала Флора. –  Я буду чувствовать себя не такой несчастной, если смогу быть хоть немного полезной. Позвольте, пожалуйста, мне остаться в комнате. Я буду вести себя очень тихо.

Они говорили чуть слышно, и звук их голосов едва достигал кровати, где лежал пациент и время от времени беспокойно шевелил головой и руками в состоянии крайней усталости.

— Доктор сказал, что ему нужен полный покой, мэм, в его комнате не должно быть никого, кроме медсестры, но если не будете много говорить и двигаться, думаю, вы можете остаться.

Видимо, нелегко было отказать жене в праве сидеть подле умирающего мужа, ибо у медсестры была лишь слабая надежда на счастливый исход для доктора Олливанта. Не столько самой болезни следовало бояться, сколько слабости пациента. Он не хотел жить и позволял жизни ускользать от него. Он истощил запасы крепкого организма за долгие ночи бессонницы –  изнурительные бдения, полные грустных мыслей и горьких тщетных сожалений. Он сознательно и с полным отчаянием растратил силы своей зрелости. Жизнь без Флоры была мучением. Он был слишком волевым человеком, чтобы положить конец трудностям с помощью синильной кислоты или пули, но недостаточно христианином, чтобы довериться Богу в том, что наступят еще светлые дни, и был рад ощутить, как его силы утекают, а годы сокращаются до кратчайшего отрезка времени. Какая польза от пустого, бесплодного будущего, что лежит между рухнувшими надеждами и могилой? Жена от него отказалась. Ребенка у него отняли. Другого ребенка, который мог бы стать его опорой и утешением в старости, у него никогда не будет. Он заработал более чем достаточно, чтобы обеспечить своей матери независимость в преклонные годы. Нет причин, по которым он должен хотеть жить –  ни ради себя, ни ради других. Поэтому, обнаружив, что здоровье начинает его подводить, а коварная лихорадка –  яд, что он мог вдохнуть в больничной палате или зловонном переулке вкупе с ослабленностью организма, –  лихорадка, опасность которой он так хорошо знал, сжимает вокруг него смертельную хватку, он не испытал ничего, кроме радости.

«Она, возможно, ощутит тень печали, –  думал он, –  когда ей сообщат о моей смерти; лишь краткий укол сожаления о том, кто любил, как Отелло –  неразумно. А затем пред ней откроется новая яркая жизнь, и спустя несколько лет, когда свяжет себя новыми узами и станет сердцем счастливого дома, она оглянется на свое прошлое, и дни, проведенные со мною, покажутся ей лишь краткой неоконченной главой в томе ее жизни. Для меня наш брак был целой книгой; для нее может оказаться лишь эпизодом».