Онлайн книга «Потерянный для любви»
|
Флора была очарована Килларни настолько, насколько беспокойный разум вообще способен оценить внешнюю красоту, однако для скорбящих глаз все вокруг принимает один тусклый мертвый оттенок либо только обостряет боль своей яркостью и красотой. Флора чувствовала себя здесь так же, как в Бранскомбе после исчезновения Уолтера. Как трудно быть несчастной в таком прекрасном мире! Тщетно миссис Олливант с путеводителем в руках излагала особенности пейзажа, пыталась пробудить в спутнице то исправное и усердное восхищение природой, которое является первым долгом туриста. Флора переводила томный взгляд с Торка на Мангертон[144] и даже не понимала, где что. — Душа моя, – серьезно сказала ей свекровь, – что толку приезжать в такое место, если не потрудиться оценить пейзаж и хотя бы выучить названия окружающих тебя объектов. Ты ведь помнишь все, что видела в Риме: Колизей и эту, Троянскую как-ее там. — Да, мама, но тогда я была счастлива, – вздохнула Флора. – Катберт читал мне отрывки из Тацита на английском, и мы сидели среди руин, пока Рим не начинал казаться населенным мертвецами. Мы говорили о Вергилии и Горации, о Риме, который они знали до того, как умерли старые боги; он цитировал стенания Альфреда де Мюссе из «Роллы» или доставал карманный томик Шекспира и читал что-нибудь из римских пьес. Да, тогда я была счастлива, – заключила она со вздохом. — И будешь счастлива, – сказала миссис Олливант. – Двое любящих не могут оставаться в разлуке навеки. — Я любила его, мама, но не знала, насколько сильно, пока… «Пока не узнала, что он недостоин моей любви», – сказала бы она, но закончила фразу лишь вздохом. Она не могла дурно говорить о сыне матери – особенно той, которая так многим пожертвовала добрых чувств к ней самой. В сельском приюте у озера дамы вели довольно сонное существование. Флора еще недостаточно окрепла для регулярных экскурсий, даже тех легких поездок, какие устраивали искателям удовольствий в Килларни, позволяла катать себя по озерам и, казалось, чувствовала вялое удовольствие от медленного хода лодки, нежной ряби летних волн, тихой красоты пейзажа. Она проводила долгие часы за книгами на прекрасном Иннишфаллене[145], пока миссис Олливант, для которой истинное безделье было мукой, неутомимо трудилась над шерстяными домашними туфлями для сына (доктор терпеть не мог роскошь, но соглашался поместить их в своей гардеробной, чтобы надеть пару раз). Здесь, в зеленом убежище древних монахов, Флора грезила над Горацием или Гюго, Байроном или де Мюссе и временами с горьким вздохом вспоминала, кто научил ее ценить величайших авторов и считать чужие языки своими. О ком она более всего сожалела в эти печальные часы тайного траура? О возлюбленном, которого избрала ее детская прихоть и которого судьба и дурные страсти безвременно отняли у нее, или о муже ее женской зрелости? Ответ очевиден. Чей образ неустанно преследовал ее? Чьи взгляды и интонации повторялись на каждой знакомой странице, в каждом любимом отрывке из ее избранных поэтов? Конечно же, ее повелителя и наставника, который сформировал ее разум и наполнил сны чудеснейшими фантазиями. Она думала о Катберте, именно Катберта она оплакивала, того Катберта, которому заявила о своей ненависти, от которого навсегда отделила свою жизнь. Трудно разорвать связь длившейся больше года счастливой супружеской жизни, которая начала плестись задолго до ее замужества, в те скорбные дни, когда она очнулась от темнейших лихорадочных снов в чужом доме и спросила Катберта Олливанта, что стало с ее отцом. С самого первого часа ее сиротства он был для нее всем миром, единственной всемогущей любовью, в которой нуждалась ее слабая натура; он был глубоко укоренившимся дубом, на котором она могла повиснуть: жалкий паразит, каким она была в своей женской немощности. Без него ее жизнь пришла в упадок или стала просто отрезком времени: бесцельной, бессмысленной – не жизнью, а одним терпением, унылым отбыванием дней и ночей, восходов и закатов, тепла и холода; существованием таким же бездумным и безнадежным, как у скота на склоне холма, но без их животной радости. |