Книга Потерянный для любви, страница 206 – Мэри Элизабет Брэддон

Она не могла заставить себя заговорить о муже, но подразумевала желание матери увидеть сына.

— Конечно, душенька, я буду очень рада снова увидеть бедного Катберта. Его письма такие короткие и редкие и в целом настолько мне не нравятся, что я, разумеется, немного о нем беспокоюсь. Уже целую неделю от него не было известий. А потом, еще слуги в «Ивах»: не очень-то разумно оставлять их одних так надолго, –  однако мне кажется жестоким увозить тебя, пока еще тепло, ведь тебе, похоже, так понравилось это место.

— Очень понравилось, мама: здесь так славно, печально и безлюдно, –  но я готова вернуться, когда вы пожелаете. Я хочу слушаться вас, мамочка, честное слово, –  продолжила она с судорожным всхлипом, –  чтобы хоть немного отплатить вам за те жертвы, которые вы принесли ради меня.

— Не говори об этом, дорогая! Мне и вправду хотелось бы быть с Катбертом, но он попросил меня поехать с тобой, а я никогда не противлюсь его желаниям. И потом, я надеюсь на лучшее.

— Не питайте на мой счет никаких надежд, мама, мне больше не на что надеяться.

— Ты говорила точно так же два года назад^[149], дорогая, во власти своей скорби, однако с тех пор у тебя бывали счастливые деньки.

Флора со вздохом отвернулась от нее, тем самым пресекая попытки себя утешить, но не забыла ни о материнской тревоге за сына, ни о беспокойстве хозяйки о доме.

— Думаю, я уже совсем поправилась, мама, –  сказала она. –  Даже мистер Чалфонт будет доволен и избавит меня от своих бесконечных укрепляющих средств, так что можем ехать домой, как только пожелаем.

— Тогда я сегодня же напишу Мэри-Энн, а завтра начну паковать вещи, –  радостно ответила миссис Олливант.

Упаковка вещей была делом серьезным, требовавшим не менее двух дней и серьезных раздумий.

Мэри-Энн, которой она собиралась объявить об их возвращении, была несколько старомодной женщиной, когда-то работавшей горничной еще при тихом лонг-саттонском хозяйстве, одно из сокровищ дома, старая служанка.

Флора вышла в тот день на одну из своих последних прогулок, более сожалея о необходимости покинуть это спокойное убежище, чем уверяла в этом свекровь. Она не обрела здесь счастье, зато нашла покой. Ничто не напоминало ей о прошлой жизни с ее неверным светом и темными тенями. Приезд в «Ивы» означал возвращение к пустой оболочке ее утраченного счастья. Столько предметов в этом доме, который Катберт Олливант был так рад украсить для нее, будут напоминать ей о том, как много она потеряла, утратив мужа.

Было так славно отворить маленькую калитку, ведущую в священные пределы аббатства; юный страж обители признавал за Флорой привилегию бродить здесь без сопровождения. Как тихо, благостно и свято было это древнее место упокоения, чудеснейшие из диких растений скрывали и украшали его: густая трава, ярко-зеленые мхи, серый лишайник, красноватые листья земляники, высокие пышные папоротники в своей осенней зрелости, дикая жимолость, выдыхавшая последний аромат, ягоды рябины и земляничного дерева, наливавшиеся глубокой краснотой, первые пожелтевшие листья на тополях и платанах, голубые ползучие дубравки, стелющиеся меж высоких сорняков, пурпурные наперстянки, поднимающие тонкие шпили среди папоротников.

Флора тихонько брела по густой траве к своему любимому убежищу, благоговея перед торжественной красотой пейзажа не меньше, чем попав сюда впервые. Она выбрала себе одно местечко –  тихий уголок погоста, –  где могла сидеть часами, скрытая углом большой квадратной гробницы и вдали от любопытных туристов. Мальчик, что был здесь сторожем, знал о ее месте и старался не допускать туда посторонних. Она села на скромную, поросшую мхом старую могилу рядом с более высокой гробницей и открыла книгу –  своего любимого Данте, почти каждая страница которого была пронумерована и подписана карандашом мужа. Он учил ее итальянскому по Данте, так же как латыни –  по Горацию. На полях каждой страницы были его аккуратные пометки, каждая неясность становилась понятной, каждая шероховатость сглажена. Они вместе читали избранные строки в Италии, где климат и природа придавали стихам реальность, и поэма Данте, казалось, обретала новое величие на его земле. Сегодня она перелистывала страницы медленно, ей было трудно не позволять мыслям уноситься далеко за пределы текста.