Книга Потерянный для любви, страница 208 – Мэри Элизабет Брэддон

Горячие слезы навернулись на глаза Флоры, и она отвернулась к гробнице, скрывавшей ее от посторонних, чтобы спрятать от света намокшие глаза. Счастливая мать, счастливое дитя! Над узкой могилой ее сына расцвели и увяли летние цветы. Она никогда не держала его на руках, не видела его нежных голубых глаз. Почему некоторые так счастливы в этом мире, думалось ей, а она так несчастна? Обычный вопрос, который слабые люди склонны задавать судьбе. К складному стулу прилагался большой парусиновый зонт и переносной мольберт, который дама установила с особыми старанием и точностью, пока французская нянька возилась с ребенком: показывала ему цветы, деревья и гробницы, –  постоянно восклицая в духе героинь водевилей Викторьена Сарду^[152].

— Думаю, так будет хорошо, –  прошептала дама, после того как установила и поправила мольберт и два-три раза переставила большой зонт.

«Как она суетится со своими принадлежностями, –  думала Флора. –  Такая тщательная подготовка к этюдам, словно она и впрямь великая художница».

Но дама не собиралась приступать к работе. Она ходила среди низких могил, оглядывала пейзаж со всех сторон, останавливалась еще раз посмотреть на свои приготовления, одобрительно улыбалась.

— Думаю, ему понравится это место, –  пробормотала она. –  Этот край стены так хорошо выделяется на фоне листвы. Какой прекрасный фон для его персонажей! Он мог бы написать такую же хорошую картину, как «Гугенот» Милле: просто двое влюбленных, встречающихся или расстающихся перед той разрушенной стеной, и лишайник с плющом на той старой могиле резко выделяются под ясным небом.

«О, –  поняла Флора, –  вся эта подготовка для кого-то еще –  быть может, для ее мужа».

Она вспомнила краткие счастливые дни в Бранскомбе, в той ушедшей жизни, когда и сама возилась с инвентарем художника, расставляла карандаши и баловалась красками, принадлежавшими этому Рафаэлю в зародыше, мистеру Уолтеру Лейборну, и принялась грустить о своих девичьих иллюзиях.

«Как же я тогда была глупа! И если та старуха не врала, он никогда меня по-настоящему не любил. Надо понимать, папочка чуть ли не в открытую попросил его сделать мне предложение», –  размышляла она, горячо краснея от этой унизительной мысли.

А потом подумала об ужасной смерти возлюбленного, в один момент изъятого из света и славы этого мира трагедией мгновенной смерти –  возможно, страшной, ибо кто мог знать, какие муки агонии претерпел он в тот жуткий момент? Солнце, сияющее над ласковыми летними полями, жаворонок, заливающийся в безоблачном своде небес, а там, под этим ярким радостным мирком, –  ужасная бездонная пропасть, называемая могилой.

«Как моему мужу вообще удавалось быть счастливым, помня о том часе? –  удивлялась она. –  Как он мог чувствовать себя кем-то меньшим, нежели убийцей?»

Она впала в мрачные мысли и забыла о странной даме, которая, попорхав то здесь, то там, скрылась за углом, оставив мольберт и зонтик наготове для будущего творца. Флора тут же подняла глаза, испытывая легкое любопытство к поклоннику того искусства, которое и сама любила. Она подумала о своих папках и рисовальных принадлежностях, лежавших без дела в ее милой маленькой столовой в «Ивах». Она не прикасалась к карандашу или кистям с того жестокого часа, когда оборвалась яркая нить младенческой жизни. Старые занятия больше не радовали; праздничный перезвон бытия звучал фальшиво. И все же она была хоть маленькой, но художницей, и не могла смотреть на мольберт и краски без легкого интереса в ожидании живописца.