Книга Потерянный для любви, страница 134 – Мэри Элизабет Брэддон

— Разве вам не хотелось бы прочесть Горация на латыни? Вы не сможете понять его силу, пока не узнаете язык, на котором он писал. Лучший из переводов –  лишь отзвук по сравнению с музыкой оригинала.

— С виду не особо интересно, –  сказала Флора, взглянув на сборник доктора. Там, похоже, было довольно много длинных слов, оканчивающихся на – ibus и – que. –  Но если вам угодно, я попробую. Папе может быть приятно видеть, что я продолжаю образование.

— Так и есть, милая! –  воскликнул Марк, разгадавший мотивы друга.

— Тогда завтра я принесу латинскую грамматику, и мы приступим.

Начало было положено и с помощью доктора оказалось очень удачным. Его логический мозг упростил все детали. Флора обнаружила, что даже латинская грамматика вызывает некоторый интерес. Как ни странно, она черпала больше утешения в четырех спряжениях, чем во всех тех банальных словах, которые могли предложить друзья. Доктор сделал все возможное, чтобы облегчить ей путь: не ограничивал сухой грамматикой и не отвращал ее аппетита к знаниям, слишком задерживаясь на рабе, закрывающем ворота, и гражданине, возделывающем сад. Почти с самого начала он дал ей оду Горация, с помощью одного лирического текста показал гений языка и пробудил у нее желание учиться.

Хотя он видел, что Флора проявляет очевидный интерес, готова трудиться над глаголами и упражнениями днем и с нетерпением ждет вечернего урока по Горацию, он старался не утомить ее и не погасить энтузиазм.

— Оставим для Горация два вечера в неделю, –  сказал он. –  Нужно подумать, чем бы развлечь вас в остальные дни.

Он принес свои книги и немного рассказал об астрономии, вызвав в ней трепет перед обширным неизвестным миром сфер. Этой темой она тоже заинтересовалась довольно быстро, поскольку доктор не был академичным сухарем. Он сумел заручиться ее вниманием к могущественному сонму первооткрывателей, начиная от Птолемея, рассказал историю тех темных искусств, которые мистики и лжепророки древности связывали со звездным небом. Столь новое знание отвлекло ее и на время заглушило всепоглощающую печаль. Марк удивлялся, как сверкают ее глаза и краснеют щеки, когда доктор толкует о странных и сложных движениях неизвестных миров и открывает изумленной ученице бесконечность расстояния и времени в неведомом небе.

Он был осторожен, стараясь не перегрузить мозг юной студентки, но напрягал его до предела, зная, что, пока ум работает, сердце отдыхает, даже если всего лишь спит тупым свинцовым сном души, лишенной всякой радости. Он не слишком часто занимал ее мысли самой грандиозной из всех наук –  изучением звезд. Иногда по вечерам он приносил редкие цветы и открывал ей тайны анатомии растений. Однажды, когда он принес ей особо прелестную орхидею –  розоватый восковой цветок, похожий на бабочку, –  она всплеснула руками с подобием былой детской радости и воскликнула:

— О, она слишком хороша, чтобы умереть в забвении! Я должна ее зарисовать!

— Да, –  с удовольствием согласился доктор, –  вы не можете себе представить, как ценен был бы для меня такой набросок.

Флора забылась лишь на мгновение.

— Нет. Я больше никогда не буду рисовать, –  сказала она с той тихой грустью, которая рождается из самой глубины чувств.