Книга Потерянный для любви, страница 133 – Мэри Элизабет Брэддон

Его единственной надеждой на успех было пробудить спящий ум, научить голову лечить сердечные раны. Он заметил, что для Флоры стало привычным состояние вялости, полной апатии, безразличия ко всему, кроме комфорта и здоровья отца, что было совсем несвойственно этой яркой, активной, молодой душе.

После исчезновения возлюбленного она не прикасалась к карандашам и коробке с красками, и у Катберта Олливанта хватало ума не советовать ей вернуться к прошлым занятиям. Гульнара с алой феской и пунцовыми губами, иссиня-черными волосами и миндалевидными глазами была погребена на дне самого глубокого сундука Флоры вместе с кучей неудачных набросков, каждая линия которых напоминала о направлявшей и помогавшей руке, о голове с вьющимися золотистыми волосами, так часто склонявшейся над ее плечом; дружелюбном голосе, который поучал и хвалил. Нет, Флора больше никогда не будет рисовать.

В гостиной Кенсингтон-Гора стояло пианино «Бродвуд», присланное доктором. Но инструмент мог служить подставкой для закусок или декорацией, без струн и молоточков. Флора редко касалась клавиш. Как ей петь, когда каждая ария, каждая баллада напоминали бы о старых счастливых вечерах, о жизни, которая канула в Лету? Иногда она наигрывала какую-нибудь скорбную мелодию –  что-нибудь патетическое из Моцарта или Бетховена, –  но музыка трогала ее слишком глубоко, доводила до слез.

Доктор видел, что ей нужно какое-то дело, занятие, чтобы отвлечься от этой гнетущей печали. Единственный вопрос был в том, что это могло быть. Музыка и живопись одинаково не годились. Будь доктор Олливант религиозен, убедил бы Флору ходить в церковь дважды в день, а на досуге навещать больных и бедняков. Но вера не играла важной роли в жизни доктора. Он ходил в церковь по воскресеньям и благодарил за свой жизненный успех всемогущее Провидение в общем смысле; при этом никогда не углублялся в теологические вопросы настолько, чтобы отречься от Бога. Он решил развивать эрудицию бедняжки, учить ее чему-нибудь. Лучше всего он знал в основном классическую литературу. Доктор попытался заинтересовать ее римскими поэтами, открыть врата нового мира. Он предложил заняться с ней латынью, что поначалу могло показаться довольно скучным, зато ставило ей некую цель: преодолеть трудности, выполнить задание.

Однажды вечером он принес перевод Горация и прочел ей кое-что из его од, но прежде красочно охарактеризовал Флоре то время и мир, в котором обретался поэт; описал чудесные города, виллы, сады, фонтаны, гонки на колесницах, гладиаторские бои; продемонстрировал всю славу и блеск старого Рима, а затем перешел к самым совершенным и лучшим одам.

— Похоже, он был не слишком счастлив, –  заметила Флора, отметив легкое напряжение в рифме.

— Может, и нет –  в том смысле, который вкладывает в это понятие молодость. Он слишком хорошо знал мир и осознавал, что счастье –  это миф, сказка вроде картины жизни до того, как Пандора открыла свой ларец. Но если он и не был счастлив, то был мудр: знал пределы человеческой способности радоваться и брал от жизни все, что мог.

— Мне нравятся его стихи, а вот сам он –  не очень. А он был молод и красив? –  с вялым любопытством спросила Флора.

— Не всегда, –  осторожно ответил доктор. У него хватило мудрости не сообщать ей в этот момент, что бард был коренаст и довольно уродлив.