Книга Потерянный для любви, страница 107 – Мэри Элизабет Брэддон

Теперь только будущее сможет ответить на вопрос, который он так часто задавал себе, задавал Флоре: был бы он способен завоевать ее любовь, если бы не этот соперник? Смерть расчистила ему путь. Теперь предстояло воспользоваться этим шансом.

Он шел домой под грузом тяжкого бремени, но в то же время с виноватой радостью при мысли, что брак, которого он так боялся, теперь не состоится, что его никогда не попросят благословить жену Уолтера Лейборна.

Он любил слишком сильно, чтобы быть милосердным или даже справедливым. В глубине души он был рад роковой случайности, которая положила конец краткой помолвке художника.

«Он сам виноват, –  думал Олливант. –  А что мне оставалось: поддаться грубой силе разоблаченного негодяя и позволить свалить себя, как быка? Он знал, что виновен, и тем больнее ранили его мои упреки. Хвала господу, я подслушал этот разговор и узнал о его подлости до того, как спасать Флору оказалось бы слишком поздно! Хвала господу даже за его ужасную смерть, если только она уберегла ее от союза с распутником!»

В том, что случилось, Катберту Олливанту виделась рука Провидения. Едва ли Флора излечилась бы от влюбленности чем-то меньшим, чем смерть Уолтера Лейборна. Даже самые веские доказательства не убедили бы девушку в его недостойном поведении. Для нее он навсегда останется блестящим воплощением первой девичьей любовной идиллии –  так же не способным на дурной поступок, как холодное совершенство мрамора, статуя, не может спуститься со своего пьедестала.

Но его больше нет! Она может отдать ему свои слезы, свое горе, увековечить в храме своей памяти, но уже не отдаст самое себя. Мысль об этом несла безграничное утешение. Зародилась новая надежда –  могучая, не та слабенькая, из прошлого. Доктор Олливант забыл, что о безвременно утраченной любви женщина горюет намного дольше, чем о той, которую обрела и износила до дыр, как одежду, когда истертый шелк обнажает более грубую нить основы.

Было уже половина шестого, когда доктор Олливант увидел конусообразную крышу их нормандской башенки^[89]. Летний день плавно переходил в вечер: золото на волнах становилось ярче, пурпур на горизонте –  глубже, над пляжем и деревней засиял теплый розовый свет, предвестник заката. Все голоса природы, казалось, приутихли, и доктор Олливант, которому на Уимпол-стрит редко удавалось видеть хоть что-то интереснее шестичасового почтальона или экипажа врача-конкурента по ту сторону дороги, был впечатлен мягкой красотой пейзажа.

«В такой час, как этот, можно решить, что природа создала всех людей добрыми, –  размышлял он. –  С другой стороны, природа обманывает себя так же часто, как и человек. Вон то спокойное море однажды зайдется в припадке злобы, и дикие ветры пронесутся над мирными холмами. Природа будет потакать своим дурным страстям, как и самые слабые из нас».

Доктор оглянулся на летние волны. Где-то под голубой водой Уолтер Лейборн мягко покачивался взад-вперед, возможно, запутавшись в водорослях, с прилипшими к волосам холодными анемонами, убаюканный мягким шепотом океана так же нежно, как когда-то мать качала его на руках. Ночью или уже завтра может задуть ветер и разразиться шторм –  тогда эти же волны будут рвать и трясти его, разбивать о скалы в неистовых игрищах, но этим вечером он вряд ли мог найти более приятное место упокоения, чем прохладное синее море.