Книга Потерянный для любви, страница 110 – Мэри Элизабет Брэддон

Всегда бледный и задумчивый, под тяжким грузом мыслей он совсем не переменился. Ему казалось, что виноватый взгляд его выдаст, но вина была внутри, и лишь фантазия грешника приписывала ей внешние признаки. Глаз видит то, что знает разум.

Пожалуй, хуже всего в отвратительной тайне было то, что ему приходилось постоянно лгать. Вот и сейчас, увидев настороженный взгляд Флоры, он был вынужден сказать:

— Еще не пришел? Похоже, он задерживается.

— Еще как! Я попросила отложить ужин на четверть часа. Надеюсь, вы не против? Вы, наверное, очень голодны.

— Голоден? Я?

— Ведь вы не обедали.

— Разве? Ну да, конечно. Я забыл.

— Какой это должен быть плохой аппетит, чтобы забыть об обеде!

— Не знаю. Ленч скорее дамская трапеза –  как пятичасовой чай и все эти дополнительные перекусы. Мужчины могли бы вполне здравствовать, если бы их кормили раз в день, как собак и зверей в зоологическом саду. Наша природа легко приспособилась бы к этой системе.

— Какой ужас! Разве можно прожить без трапез? Не то чтобы меня так уж волновала сама еда, но до чего приятно сидеть за столом с симпатичными тебе людьми и неторопливо беседовать, как это принято. Без сомнения, трапеза –  это связующее звено для компании.

— Пожалуй, так и есть, просто я не люблю компании. Иногда мне довольно тяжко высидеть за столом с матерью полтора часа, пока наш старый слуга шаркает туда-сюда с овощными блюдами, смахивает крошки, натирает стаканы, меняет приборы, раскладывает инжир, апельсины и галеты, которые мы никогда не едим, в то время как я мог бы с тем же успехом насытиться бараньей отбивной, проглотив ее за десять минут.

— Боюсь, ты мизантроп, Катберт, –  отозвался Марк с дивана. –  Тебе больше нравится сидеть в своей унылой приемной с какой-нибудь старой заплесневелой книгой в руках, чем наслаждаться лучшим в мире обществом.

— Прости, но есть общество, ради которого я бы отдал все свои книги, разжег бы ими огонь в турецких банях, вычеркнул бы из памяти все знания, которые когда-либо в них почерпнул, и начал бы жизнь заново, невежественный, как ребенок.

— Катберт, ты говоришь как влюбленный! –  смеясь, воскликнул Марк. –  Ладно, малышка, думаю, мы оказали этому молодому человеку достаточно чести. Звони, пусть подают ужин. Видимо, Уолтер встретил знакомых и ужинает с ними.

— Но у него нет знакомых в Девоншире.

— Откуда такая уверенность? Он мог наткнуться на какого-нибудь знакомого бродягу –  брата по кисти.

— Не буду больше заставлять тебя ждать, папа, и вас, доктор Олливант. Но это кажется таким странным, невежливым и жестоким –  не прийти домой и даже не отправить весточку. И раньше такого не было. О, папа, а вдруг что-то случилось?

— Крошка, ну что дурного может случиться с сильным молодым человеком в здравом уме? Не печалься так из-за пары часов разлуки, малышка, а то я пожалею, что приветил этого молодого повесу.

— Дело не в этом, папа. Если бы я только могла быть уверена, что он в безопасности.

— А я хотел бы быть уверенным, что ягненок не перетомится из-за этой глупой задержки. Идем! Катберт, подай Флоре руку.

Они сели ужинать, но над ними сгустилась туча. Рассеянный взгляд Флоры, ее выжидающий вид беспокоили ее собеседников. Марк не мог быть счастлив, пока его дочь так волновалась. Эта первая тучка –  какой бы легкой ни была –  наполнила его тревогой. Что, если его якобы мудрое решение все-таки оказалась глупостью? А вдруг доктор прав и молодой художник на самом деле непостоянен и переменчив? Он обидел невесту своим необъяснимым отсутствием. Он не имел права ее пугать, легкомысленно меняя свои планы.