Книга Потерянный для любви, страница 101 – Мэри Элизабет Брэддон

— И не просто одобряет, дорогая, –  сказал он, –  ваш отец желает этого всем сердцем.

— Но вы уверены, что этого хотите вы, Уолтер? –  серьезно спросила Флора. –  Просто папа вбил себе в голову эту романтическую идею: мы должны пожениться, потому что вы племянник мистера Фергюсона. Не идите на поводу у его прихоти. Прислушайтесь к своему сердцу, и если оно промолчит, давайте останемся братом и сестрой до конца наших дней.

— Мое сердце говорит уже давно, причем без устали! –  заявил Уолтер, очень искренний в эту минуту. Сейчас он полностью верил, что никогда не любил никого, кроме Флоры, что мимолетное восхищение другой было не более чем поклонением художника незаурядной красоте.

— Флора, –  взмолился влюбленный, –  вы же не откажете мне, когда все так ждут вашего согласия? Я ведь нравлюсь вам хоть немного?

До сих пор глаза Флоры были скрыты в тени маленькой шляпки с перьями, но, услышав этот вопрос, она подняла голову и взглянула на того, кто его задал, –  застенчиво, но с невыразимой любовью в ясных правдивых глазах.

— Да, я знал, что ты меня любишь! –  сказал Уолтер, обнимая ее с видом собственника, присущим удачливому жениху, и целуя свежие молодые губы неспешным законным поцелуем, так непохожим на тот, что был сорван украдкой на темной алее в Темс-Диттоне.

— И теперь, дорогая, ничто не мешает нам пожениться так скоро, как только захочет твой папа. Мы могли бы провести медовый месяц на берегах Средиземного моря или на Ионических островах и взять с собой мистера Чамни. Вряд ли такая легкая поездка ему повредит, зато избавит его от туманов и восточных ветров осенней Англии.

Флора, которая не слишком заботилась о своих нарядах, не стала возражать под тем предлогом, что ей нужно собрать приданое, как сделали бы большинство современных богатых дочерей. Так что юная парочка тут же начала строить планы на будущее, усевшись рядышком на травянистом берегу, скрытом под редкими лаврами на темной глине, с видом на синее море, раскинувшееся перед ними.

* * *

Доктор Олливант переносил факт своего поражения с внешним спокойствием, вполне ожидаемым от его сильной натуры. Он видел Флору с возлюбленным, зная, что они будут вместе все грядущие годы, и ничем не выказывал своих страданий. Он обращался с Уолтером сердечнее, чем когда-либо, будто изо всех сил старался ему понравиться. С Флорой он вел себя вежливо и по-отечески нежно. Видя его таким, она с трудом могла поверить, что это тот же самый человек, который с такой страстной силой признался ей в любви на тадморском кладбище. Доктор Олливант того незабвенного часа растаял, как призрачное видение. Она была признательна ему за доброту и выказывала свою благодарность множеством маленьких знаков внимания, однако старалась не оставаться с ним наедине даже на несколько минут, чтобы он снова не распалился. Он больше не был твердыней, в которой она чувствовала защитный оплот, а стал Везувием, готовым взорваться в любую минуту.

Однако, как бы стоически он ни держался, доктор не считал нужным практиковать выдержку дольше, чем требуется для того, чтобы уйти достойно. Он чувствовал, что ему пора обратно в свой похожий на склеп кабинет на Уимпол-стрит: запереться среди книг, питаясь сухарями науки, или же в сумрачную столовую, наполненную артефактами из Лонг-Саттона, что так красноречиво напоминают о его безрадостном детстве –  от портрета отца за столом со стетоскопом и хирургическим чемоданчиком на фоне малиновой ширмы до окованного медью саркофага, где его бережливая мать хранит графины.