Книга Шанс на счастливый финал, страница 153 – Виктория Лавин

Два месяца спустя

Февраль на Аляске вполне оправдывает неприятные ожидания, однако не по тем причинам, которые можно предположить. Дело не в пронизывающим до мозга костей холоде, при котором пролитый горячий кофе замерзает на лету, и не в том, что солнце поднимается над горизонтом на каких-нибудь несколько часов. И не в заунывном вое ветра в соснах, и не в невидимом ледовом покрове, превращающем поездку по любой дороге в русскую рулетку. Нет, самое страшное на Аляске в феврале – это одиночество.

В зимнюю спячку впадают не только медведи. В глубинных районах у людей жизнь тоже замирает. В отсутствие новых лиц и свежих историй разговоры идут по кругу, по одним и те же исхоженным тропам, и в конце концов запас слов у всех истощается. Тогда мы с головой уходим в книги и изолируемся даже от тех, с кем живем. Но в нашем одиночестве истории, которые мы читаем, могут чудесным образом переносить нас из холодной и глубокой снежной тишины в мир весенней зелени, бурлящей жизни и пробуждения. Или, в моем случае, прямо в сердце и ум человека, отсутствие которого я ощущаю каждое мгновение долгих дней и еще более долгих ночей.

Я знаю, что это ненормально. Что, перечитывая книги Марго, я переношу себе на подкорку воспоминания о ней и обрекаю себя на то, что в итоге замечаю только одно – ее отсутствие. Она повсюду и нигде – в прохладной, нетронутой подушке на левой стороне моей кровати. Она пропала с жесткого офисного кресла, задвинутого под стол в коттедже. Хуже всего, что ее не видно в темных окнах ее домика, которые смотрят на меня с укоризной, когда я каждый день прохожу мимо.

— Этому хмурому виду очень созвучен Бетховен.

Я поднимаю глаза от старого экземпляра «Сайнтифик Америкэн», который якобы читаю, попивая посредственный утренний кофе, и вижу, что отец улыбается. Или почти улыбается. В последнее время мы все редко улыбаемся.

— Я не хмурюсь, а читаю, – отвечаю я, когда они со Скаутом подходят ближе к столу, который я мысленно называю столом Марго.

— Поторопись сказать это своему журналу, пока он не вспыхнул, – ухмыляется он.

— Чуть больше тепла нам бы не помешало, – ворчу я.

— Я точно знаю, какого тепла тебе не хватает, – хмыкает отец, – и не хочу тебя огорчать, сынок, но от того, что ты буравишь предметы прожигающим взглядом, оно не придет, – совершенно серьезно говорит он.

«И он прав», – думаю я. Вздохнув, закрываю журнал, и тут Скаут кладет голову мне на колени, явно предлагая почесать ему за ухом.

— Я собираюсь помочь Джо в теплице. Вернусь к одиннадцати на физиотерапию.

Отталкиваюсь от стола и беру тарелку, когда отец говорит:

— Вообще-то ты не вернешься.

Я останавливаюсь. Он сказал это довольно тихо, так что я мог ослышаться.

— Прости?

Папа пригвождает меня взглядом, в котором явственно читается приказ сесть обратно. Может, сидя в этой коляске, он и похож на раненую птицу, но он все равно способен поставить меня на место одним движением кустистой брови. Я сажусь.

— Вообще-то, – повторяет он, на этот раз более твердо, – ты не вернешься.

— Конечно, вернусь, – так же твердо говорю я.

В последнее время он все больше сопротивляется занятиям физкультурой, и я знаю почему. После приступа свеча надежды, которую он носил в себе все это время, сгорела до едва тлеющего огарка. Это побудило меня еще дотошнее следить за выполнением упражнений, но, возможно, я слишком сильно на него давил. Может быть, было бы неплохо…