Онлайн книга «Дочь поэта»
|
— Сам это ненавижу, — признавался он. — Но как иначе? Коммуникация нынче — обязательный для выживания инструмент. Демократия сделала нас равными, но некоторые оказались равнее. Те, кто быстро умеет достичь своих целей через эти ваши приложения — найти жилье, найти работу, найти друзей, найти любовников. Быстро войти в контакт и быстро же из него вынырнуть. Не умеешь взаимодействовать — ты труп. А я уже в том возрасте, когда играть с этим не стоит: того и гляди станет правдой. Да, Двинский — удивительное дело! — совсем не стеснялся своей старости: все эти прибаутки вокруг лысин, геморроев, вставных челюстей (днем кусает, ночью плавает, а, Ника, что это?). Я отгадывала под общий смех (уханье Двинского перекрывало остальных) и все вспоминала отца, так стыдившегося признаков возраста. А Двинский обожал себя шутливо хоронить, и хоть я и научилась, как его дочери, реагировать на такие заявления с иронией, но каждый раз внутренне сжималась. Нет, хотелось мне сказать, только не ты! Я так поздно тебя нашла. Побудь рядом еще немножко, посвети мне, погрей меня! Ради этого я готова беседовать с неинтересными мне людьми, тратить время на бесконечный обмен мейлами с правками по ранним стихам с редакцией толстых журналов, вычитывать твою критику и мемуары… Выйти из личного сумрака, предать свой XIX век внутри, позволить реальности, вечно притворяющейся интереснее, чем она есть на самом деле, наконец окружить меня. Иногда он отправлял меня на чердак, куда складывал коробки с черновиками, и я радостно бежала наверх: все-таки работать с пыльными поблекшими листками мне было привычнее и милее. Человек с астмой рисковал бы там серьезным приступом, а так это была вполне банальная антресоль, где у открытого зева люка с вываливающейся вниз лесенкой скопилось немало заброшенных коробок. Я не спеша открывала их, обнаруживая то сервизыпятидесятилетней давности, то меховые горжетки, душно пахнущие зверем и нафталином, то обтрепанные номера «Нового мира» из восьмидесятых. И вдруг — неожиданно легкая, кривовато заклеенная скотчем коробка. Вскрыв ее, я озадаченно крутила в руках кусок голубой синтетики в бисере и блестках. — Какого черта вы там делаете?! Я вздрогнула. Ткань выскользнула из рук и как живая с легким шорохом приземлилась обратно в коробку. Внизу у люка стояла, запрокинув голову, Алекс. И, господи, что у нее было за лицо! — Простите. Олег Евгеньевич хотел узнать, не осталось ли здесь каких-то документов… — Вылезайте оттуда, — приказала мне Алекс. — Сейчас же. А когда я неловко спрыгнула с лесенки и встала провинившейся ученицей перед младшей из сестер Двинских, она отчеканила ледяным тоном: — Не смейте. Больше. Туда лезть. Вам ясно? — Но ваш отец… — Ничего там для него интересного нет. А уж для вас — и подавно. — И добавила, видно смутившись моего ошарашенного лица: — Это личные вещи. Пусть ищет основания для своего бессмертия в другом месте. И, резко развернувшись, сбежала вниз. Я проводила ее глазами и подняла голову — загадочная коробка манила, пела русалочью песню. Аккуратно прикрыв люк, я решила вернуться той же ночью и вытащить тайну Алекс на свет божий. А точнее, под настольную лампу в моей комнате. Было часа два ночи, когда я добыла ее: матеря про себя каждую визгливую половицу и опасаясь навернуться в полутьме вниз с коробкой в руках. На грохот — я была в том уверена — прибегут все члены семьи в исподнем и, едва убедившись, что я не свернула себе шею, выгонят меня с позором из дома… |