Книга Дочь поэта, страница 47 – Дарья Дезомбре

— Хорошо. Прости. — Он прикрыл мою руку своей. — Просто, думаю, ты копаешь не туда. Честно говоря, наиболее перспективной мне кажется та история с ДТП. Я, кстати,как раз сейчас пытаюсь выйти на человечка с нужной информацией…

— Я копаю во всех направлениях из возможных, — перебила я его. — Я стала болезненно подозрительна и плохо сплю. Мне снятся кошмары. Ни ДТП, ни психушка, ни кровь, разбрызганная по всему дому, никаким образом не подтверждают твоих подозрений насчет убийства. Это все, прости, твой личный параноидальный бред, в который ты втягиваешь и меня.

Я встала и вышла из кафе, даже не оглянувшись на оторопевшего от моей тирады регбиста. Копаться в грязном белье… А если в чистом? Как это с точки зрения совести — внушает меньшую брезгливость? Кровь отстирывается плохо… — крутились против воли в голове дурацкие мысли. Да, дочки стирали свои вещи в городе. Выбора не имелось только у Вали. Что ж, проверить один вариант из трех лучше, чем ни одного…

Прошло несколько дней, и я уже прислушивалась к звуку крутящегося барабана стиральной машины. Дальше все просто — стоило лишь оказаться рядом в момент, когда машина с характерным щелчком отключилась. Замедлился и остановился барабан. Внутренне корчась от отвращения к себе, я вытянула из ее нутра шлейф белья. Трусы, майки, носки, футболки с длинным рукавом, светлая рубашка с изящными двойными манжетами… Я замерла. Вдоль одного из рукавов отчетливо виднелись коричневатые пятна. Я задумчиво переложила белье в корзину и положила в барабан свое, грязное — заранее приготовленное. Поставила на быстрый режим стирки. Валя вошла бесшумно, замерла у меня за спиной, взгляд ее в некотором смущении остановился на влажных трусах с майками.

— Привет! — Я повернулась к ней. — Прости, срочно нужно было постирать свое. Боюсь, при такой погоде на улице высушить будет невозможно.

— Да. — Валя выглядела такой же бледной, но, похоже, бодрее, чем обычно.

Явно стесняясь моего присутствия, стала развешивать белье над ванной. Последней, очень аккуратно, повесила рубашку. Я встала, кинула рассеянный взгляд в ее сторону.

— Красивая.

— А? — Она застыла с прищепкой в руках.

— Красивые рукава у твоей блузки.

Валя порозовела.

— Ой, что ты! Это девочки меня попросили постирать в прошлые выходные — жалко было ради нескольких грязных вещей машинку запускать. А у меня вот только набралось на стирку.

Я понимающе улыбнулась в ответ. Девочки, значит. И из двух я, похоже, догадаласькоторая.

Гомер учил нас, что боги создают наши злоключения, чтобы будущим поколениям было о чем петь. Эдакая чашка Петри, где множатся наши страдания. С этой точки зрения, говорила я Славе, будущие поколения должны бы петь больше всего о Катрин Гончаровой, ибо она страдала сильнее всех. Однако вот она стоит — в глухом темном углу истории, забытая, никому не нужная в смерти, как и в жизни. Безобразная Гончарова, ручка от метлы, желтокожая Гончарова.

— Представляешь? Убавила себе в церковной записи на свадьбе четыре года, которые отделяли ее от обожаемого Дантеса. — Я поставила запятую там, где Двинский ее упустил, обернулась на читающего рядом с экрана Славу. На выходные я взялась редактировать его мемуары.

— Это так по-женски. — Он сразу отвлекся от чтения, чтобы послушать очередную байку про пушкинское семейство.