Книга Дочь поэта, страница 45 – Дарья Дезомбре

Я, и верно, сильно рисковала. И вот содержимое картонки покрыло мою постель. На что я рассчитывала? На секрет в секрете? Полуистлевшее письмецо на дне? Футлярчик с роковым колечком? Ни в глубине коробки, ни внутри ткани — а я ощупала каждую из ярких тряпочек! — ничего не оказалось. А сами тряпочки: и та самая голубая, со стразами, и розовая в блестках, и бежевая с сеточкой, и еще парочка: с вышивкой да с юбочкой, оказались купальниками для гимнастики. Тощая длинноногая Алекс, конечно же, в прошлом должна была заниматься чем-то вроде балета. Художественная гимнастика тоже вполне подходила. Но купальники были явно рассчитаны на девочку не старше двенадцати. От сияющихв слишком ярком в глубокой ночи свете стразов и блесток рябило в глазах. Убогая синтетическая мишура, столь далекая от элегантности нынешней Алекс, с ее пристрастием к минималистической цветовой гамме и сложному крою… У меня никак не получалось совместить содержимое коробки с опрокинутым лицом накануне.

— Алекс любила заниматься художественной гимнастикой? — спросила я на следующий день у Двинского. Мы пытались навести порядок в его документах в ноутбуке — там царил воистину поэтический хаос.

— Не думаю. — Насупленная бровь Двинского не дернулась при моем вопросе. Он, старательно высунув язык, перемещал файлы на рабочем столе компьютера в заготовленные мною по годам и по темам папки. «Контракты с издательствами». «Контакты с толстыми журналами». «Рецензии». «Критика».

И, удовлетворенно выдохнув, повернулся ко мне.

— Это мы с Викой, второй женой, ее пихали. Тщеславные молодые родители. — Он пожал плечами. — Нам казалось, у девочки были способности. Потом Вика ушла. И я перестал настаивать. Полагаю, Алекс только обрадовалась. — Он встал со стула, с явным удовольствием и уже не смущаясь моего присутствия, потянулся. — Хотите, Ника, домашнего лимонада? Мы сегодня неплохо потрудились, а?

Попивая уже на крыльце из запотевшего стакана лимонад, — лимон, листья эстрагона и чуть-чуть сахара, Никочка: без него, увы, невкусно! — я попыталась совместить только что сказанное с лицом Алекс накануне. Банальная история — родители тащат ребенка на кружки, дитя пассивно сопротивляется. Наконец, когда вопрос будущей олимпийской карьеры отпадает, а родители устают возить ребенка по шесть раз в неделю в секцию, занятия прекращаются. Ребенок счастлив и забывает свои мучения как страшный сон: детский ум короток. Коробка с дорогостоящими купальниками для выступлений отправляется на чердак. Покрывается пылью. Иногда — выбрасывается, иногда — передаривается тем, у кого дети выходят на следующий круг гимнастических мук. Что тут такого? Откуда истеричное требование Алекс не трогать старые тряпки? И это выражение на лице — смесь ярости, отвращения, и — не почудилось ведь оно мне? — болезненного стыда.

Стиральная машина стояла в ванной Двинского. По большому счету это была единственная причина, по которой кто-либо из домашних теперь навещал «ту самую» ванную комнату. Я заполнила стиралку своим бельем, включила программу, огляделась и вздохнула.

Здесь все оставалось идеально чистым — и оттого странно неживым. На двери уже не висели ни его банный халат, ни полотенца. Но в шкафчике над раковиной так и лежала электробритва, зубная щетка — Двинский гордился тем, что у него, в отличие от прочих послевоенных питерских детей, еще остались (в недостаточном, недостаточном количестве, Ника!) свои зубы. Тяжелый флакон темного стекла — итальянский одеколон, привезенный Алекс. Я открутила крышку, прикрыла глаза: да, это был его запах. Цитрус, лаванда, бергамот. И сандал — к концу дня на его коже тот становился словно бархатным. Ностальгия, не по Двинскому, но по тому времени, когда я его любила, накрыла меня вдруг девятым валом, к горлу поднялся комок. Я почувствовала слабость в ногах и присела на секунду отдышаться на край ванны, прикрыла веки.