Книга Дочь поэта, страница 41 – Дарья Дезомбре

— Ты не мог бы достать мне сводки ДТП за последний год? По Ленобласти?

— Мог бы. — Он бросил на меня косой взгляд. — В ответ не поделишься своей свежеобретенной мудростью?

— Да, может быть, это все бред. Не хочу пока забивать тебе голову.

— Мне нравится ход твоих мыслей, крошка. Но я бы предпочел, чтобы тебя осенило сегодня утром. Перед тем, как мы провели столь интереснейший день в совместной поездке.

Он тронул машину с места.

— Твоя мама не говорила тебе, что ты зануда? — вздохнула я.

— Моя мама любит меня любым. — Он нехорошо улыбнулся. — Не то что папа.

— Мой папа любил меня любой, — ответила я без улыбки. — Не то что мама.

И дальше мы ехали молча.

Через пару дней он и правда выслал мне сводки за год. Забавно, я была уверена, что найду там те же точки, что и в навигаторе. Ворота, ведущие к заливу. Лесная дорога. Съезд со старой узкоколейки. Бетонная автобусная остановка. Валун на повороте к санаторию. Раздавленные трупы. Жертвы ДТП. Но в сводках не оказалось ни одного из этих адресов. Даже того, последнего, осененного безвкусным венком. Это был тупик. А я оказалась — тупицей.

«Пойдемте в сад, я покажу вас розам», — говорил Шеридан. И повторял за ним Двинский. Подразумевалось, что это розы должны были любоваться мною, а не я — розами. Но я — любовалась.

— Это сорт «Рамблер», — рассказывал мне Двинский, поглаживая подушечками пальцев пунцовые лепестки. — Сколько я с ними намучился! Тут у нас ни солнца подходящего, ни почв.

— Сами светили, солнце русской поэзии? — Я жила на дачке две недели и могла уже позволить себе подтрунивать над хозяином дома.

— Ха, не только светил, но еще и удобрял! — И он заухал довольным смехом.

Сад был его детищем, с ранней весны, жаловалась мне Анна, все поверхности на даче были заставлены рассадой.

Сначала, и главное — не поэзия, но бледно-лиловые хосты, садовые ромашки, ультрамариновые васильки и дельфиниумы, желтые ирисы, белые мальвы. Плюс распустившиеся кусты жасмина и сирени. Все это многоцветное роскошество мы опрыскивали, подкармливали, прореживали. Двинский и сам выглядел вполне живописно с секатором в руках, в садовых перчатках и старой соломенной шляпе. Солнце наседало с почти южным напором. Зной, впрочем, пока сдувался прохладным ветром с залива. Непонятно, как от мочевины и азотных удобрений мы перешли на мою невеселую жизнь, но я рассказала и про мать — давно-в-Америке, и про отца — недавно в могиле.

— У тебя возникли близкие отношения со смертью, — вздыхал он. — Это, конечно, рановато. У моих девочек, вон, тоже случилась такая трагедия. В еще более юном возрасте: потеря матери. Рано вставать на краю, слышать, как говаривал Набоков — «раковинный гул вечного небытия». А с другой стороны — так острее чувствуешь жизнь, нет?

Я помотала головой. Ничего я не чувствовала, кроме отсутствия смысла.

— Отсутствие смысла не делает жизнь менее прекрасной, — отвечал он мне. — Помнишь, как у твоего Пушкина: привычка, замена счастию. Замена ведь может осуществляться с двух сторон.

— Я не понимаю… — В руке у меня застыл секатор.

— Ты не властна над жизнью и смертью, тебе отпущенными. И временем. И, в большинстве случаев — своими страстями. Но этот сад, с привычкой в нем копаться, ягнятина, которую я сегодня запеку в духовке, прогулка по берегу залива на закате — это ты можешь выбирать или не выбирать каждый день. Из этой привычки можновыковать счастье, Ника. День за днем.