Книга Дочь поэта, страница 22 – Дарья Дезомбре

Она вздохнула:

— Конечно знал. Ты же как две капли воды… И потом — мы до этого много лет пытались. Тогда возможности были не такие, как сейчас.

— Хочешь сказать, ты сознательно выбрала себе быка-осеменителя для создания крепкой семьи?

— Не хами. Я влюбилась. С отцом у нас давно плохо ладилось. Попытки завести детей отношений не улучшают. Думала уйти.

— Но осеменителю ты не понадобилась? — Мать застыла с постепенно сжирающей самое себя сигаретой. — Он был женат? — догадалась я. — И ты решила остаться?

— Я все равно решила уйти, — медленно произнесла она. — Но он узнал о ребенке. Просил дать нам шанс. Сказал, будет воспитывать как своего. Ни разу не упрекнет.

Я упала на табуретку — у меня в семье творилась пошлейшая мелодрама. А я — ни сном ни духом. Конечно, отец ни разу ее не упрекнул. Чужой по крови, он любил меня сильнее, чем моя мать. Это для нее я была постоянным напоминанием об отказе «того» — поняла я. Ей и не нужен был ребенок, она любила только саму себя. И, может, еще — того.

— Кто он? — Вот же! Ведь я не хотела спрашивать, да и какая, к черту, разница?

— Давай завтра. — Она тяжело, по-старушечьи, поднялась из-за стола.

Но ни назавтра, ни неделю спустя так и не назвала его имени — Il nome suo nessun saprà — а я из гордости не повторяла вопроса. За эту неделю она насвои деньги заказала отцу памятник, отмыла до блеска нашу старую квартиру, заменив все, что не работало, и выбросив всю ту ветошь, которую мы с отцом продолжали хранить. Он — из сентиментальности, я — из равнодушия. В воскресенье, когда я проснулась, ее уже не было. Квартира звенела пустотой, чистотой и — одиночеством. Я потянула на себя дверцу холодильника — впервые за много месяцев он оказался полон: выставка ярких фруктов, обезжиренные йогурты, запеченные с овощами грудки индейки. Диетический рай осенил мое жилище своим крылом.

— Спасибо, ма, за прощальный подарок, — прошептала я, захлопывая дверцу, — не стоило так утруждаться.

Но ошиблась. Настоящий подарок ждал меня на столе: книжка поэзии, с заложенным в нее белым конвертом. Письмо? Я разорвала его с унизительной поспешностью. Но там оказалась только пачка пятитысячных купюр. Я сглотнула, усмехнулась — на что ты рассчитывала? Что твоя мать изменится, что она… И вдруг — замерла. С открытой страницы книги на меня смотрело мое лицо.

— Ника, у меня к вам просьба. — Валя стояла передо мной в помятом черном пальтеце, светлые волосы забраны под черную косынку, зато нос и глаза стали чуть менее красными. Припудрилась? Выспалась? Отскорбела? — Вы не могли бы повести машину? У меня руки дрожат.

И она, как ребенок, доверчиво вытянула вперед тонкие пальцы с обкусанными до мяса ногтями — те и правда чуть дрожали.

— Без проблем. — Я улыбнулась ей как можно теплее. — Давайте ключи.

— Спасибо вам, Ника. — Она протянула мне ключи. — Знаете, вы единственная меня здесь не ненавидели.

Я замерла. Вообще-то, могла сказать я, ты ошибаешься. Но вместо этого спросила:

— А как же Алекс?

Валя кивнула.

— Она тоже. Раньше. А Анна до сих пор…

— Ясно. — Я взяла у нее ключи. Рука была лихорадочно-горячей.

Вот так я и оказалась в машине с ними тремя — Валей и ее родителями.

— Михаил Гаврилович, — представился отец, то и дело оглаживая сгоревшую на щедром алтайском солнце лысину.