Книга Дочь поэта, страница 20 – Дарья Дезомбре

Я кивнула — читала. Нина чуть осеклась, но продолжила:

— Тогда средь чисто эротических пассажей вы заметили эту идею фикс — покончить с собой. Поэт, знаете ли, должен умирать молодым, иначе какой же это, к черту, поэт?

— Так ведь он и пытался?

— О да. Кидался под поезд, бросался из окна. Но поезд опаздывал, а выпав из окон, он отделывался переломами. Судьба Онегина хранила. Он верил, что может вечно играть с Богом в эту игру. Что у них, как бы это сказать? Привилегированные отношения. Но потом, с возрастом… Эта счастливая уверенность куда-то делась. Вместе с легкостью, этим его сумасшедшим обаянием, смешливостью. Впрочем, тут мы все одинаковы. Жаль, вы не застали его молодым. — Она смотрела прямо на меня, но явно не видела. — Это был тайфун. Ураган. Невозможно сопротивляться.

— Ну он и в последние годы вполне умел нравиться. — Я обиделась. Получается, Нине досталась лучшая версия, а мне — объедки с праздничного стола.

— Ерунда. — Нина будто очнулась, раздавила остаток сигаретки. —Клейкая бумага для наивных мушек. Использование наработанных техник, не более того. Да и для того, чтобы обаять, нужен выброс энергии в сторону жертвы. А энергию свою он истово берег. Не случись той ванны, до ста лет бы прожил, холил бы себя, любимого. Лелеял. Тщательно отслеживал бы процессы в дряхлеющем теле: все это движение лимфы, желудочного сока, дефекацию. — Нина зло оскалилась, на секунду замолчала, задумавшись о своем. — Несите, Ника, письма, а то я что-то заболталась.

Я поднялась по скрипящим ступеням наверх, вспоминая сполохи нежности и тепла, исходившие от покойного хозяина дома. Нина права. Невозможно сопротивляться. Невозможно, да и не хочется.

А спустившись со связкой писем, обнаружила внизу покуривающую рядом с гостьей Алекс. Весьма контрастная парочка — тонкий в черном, толстый — в вызывающе-розовом. Я без слов передала письма Нине, та также молча сунула их в сумочку. Поднялась, надела шляпу.

— Ну что ж. Спасибо за чай. Не проводите, Ника?

Я на секунду замерла: что-то явно произошло за те минуты, пока я искала письма в чердачной пыли. Кивнула: почему бы и не проводить?

Чувствуя затылком взгляд Алекс, мы двинулись гуськом по садовой дорожке. Уже за калиткой Нина обернулась.

— Знаете, Ника… Между нами: я, скорее, поверю в мистику с крючком на ванной комнате. — Она хихикнула. — Пришла к нему разгневанная Муза и задушила. Чем в эту белиберду с убийством.

Нина надела темные очки, будто отгородившись ими от дома Двинского и всех его обитателей.

— А вообще, зря вы согласились. Ничем хорошим это не закончится.

Я пожала плечами.

— Так ведь уже закончилось.

— Я есмь начало и конец, — усмехнулась она. — Ну, тогда счастливо оставаться.

Я проводила ее взглядом. Первая жена уходила от меня в яркой победительной шляпе, почти танцуя, унося в сумочке воспоминания юности. Я закрыла калитку, медленно прошла обратно к дому.

На крыльце, скрестив руки на груди, стояла Алекс. Лицо ее было сурово.

— Мы согласились на ваше присутствие, Ника, — сказала она. — Но этой женщины здесь больше быть не должно.

Я осторожно кивнула.

— Конечно.

Молча обогнула ее и прошла в кабинет. Любопытно: почему Нину здесь так не любят? Возможно, подспудно чувствуют, что у этой женщины есть мотив. Насколько холодной можно сервировать месть?Разложившейся? В плесени? Прикрытой розовой соломкой? Подобно Сильвио, дотерпевшего до момента, когда граф оценит жизнь и убоится смерти, могла ли Нина так долго ждать? Пушкинский герой терпел шесть лет. Но Пушкину на момент написания повестей был всего-то тридцать один год. По нынешним временам — юноша. Для такого и шесть лет — большой срок. Нине за семьдесят, и ее отношения со временем несколько иные. Выжидательные. Муза, ворвавшаяся в ванную к старому поэту. Я хмыкнула: в конце концов, она и была его Музой. Только он променял ее на другую. Музы, как жены, бывают ли бывшими?