Книга Дочь поэта, страница 25 – Дарья Дезомбре

Выпив цитрамон с чашкой чая за столом на кухне, я еще раз пролистала только что сделанные фотографии. Любопытная деталь. В конце концов, взглянула в едва различаемый в уплотнившихся сумерках сад, — шпион я или не шпион? И, аккуратно отставив чашку в раковину, поднялась на второй этаж, в комнату Анны.

Встала на колени и выдвинула ящик с обувью. Среди Аниных туфелек попалась пара кроссовок Алексея, примерно нужного размера, плюс его черные ботинки под костюм: с абсолютно гладкой подошвой. Я нахмурилась, припоминая, в чем он был на кладбище — и, конечно, не вспомнила.

Может ли такое быть, чтобы абсолютно невыразительный муж Ани взялся подглядывать за омовением своего тестя? Зачем? Мог ли он залезть в окно? Вполне. Начинаю ли я бредить, вслед за нанявшим меня регбистом? Скорее всего. А еще в их городской квартире наверняка есть много другой обуви с разнообразными подошвами. А значит, пора моему сыщицкому зуду подуспокоиться.

В пустом доме вдруг раздался звонок: базовые позывные для тех, кто не утруждает себя выбором мелодии. Я прислушалась — звук шел с первого этажа. Быстро задвинув ящик для обуви, я скатилась вниз полестнице — кто-то забыл мобильник. Вот он — лежит, чуть подрагивая, на скамеечке у входа. Я узнала розовый кожаный чехол. Осторожно протянула руку.

— Алло?

— Здравствуйте, Валентина Михайловна. Не отвлекаю? — глубокий приятный баритон.

— Нет. — Чем короче слова, тем меньше шансов, что меня узнают.

— Нам бы встретиться.

Я молчала.

— Ваши бумаги готовы.

Я молчала. А баритон, чуть раздражаясь, продолжил:

— Документы на развод.

В 1668 году Расин в «Андромахе» ввел новое понятие: транспор. На русский оно никак не переводится, да и на французском нынче используется нечасто. Тому есть причина — транспор случается со смертными один раз в жизни, а с некоторыми и вовсе не случается никогда. Расин трактовал транспор как силу сильнее судьбы. Дословно — перенесение тебя в ревущий поток бытия, где действуют иные правила игры. И если судьба может потихоньку составляться из мелкой ряби на глади жизни, то транспор — это девятый вал. После которого ничего уже не останется прежним.

А ведь, если задуматься, я годами возилась со своими персонажами — будто заранее упражняясь в поворотах собственного будущего «транспора». Мне, как романисту, очень важным казалось вычислить тот самый легкий щелчок, переключение рокового тумблера, после которого гибель моего любимого стала неотвратимой. Прикрыв глаза, я вижу их, моих героев — словно картонные фигурки, хаотически расставленные на карте Европы позапрошлого века.

Итак, первое движение рока: немецкая глубинка. Постоялый двор. Голландский посланник средних лет случайно пересекается с простуженным молодым французом. Француз (на тот момент ему всего-то двадцать один) мечется в бреду, влажная сорочка, спутанные от пота белокурые локоны. Посланник застывает, пораженный: как он красив! Так начинается самая тайная, но и самая сильная из страстей в той, насыщенной страстями, истории.

А вот кораблик-пироскаф. В Натальин день (в Натальин день! — все-таки совпадения — это дьявольская игра, а тому иногда решительно не хватает вкуса!) Дантес прибывает в столицу, что примечательно — тем же маршрутом, коим Пушкин всё мечтал эту столицу покинуть. А рядом с Жоржем уже стоит человек, готовый ради него на все: так, на получение Дантесом кавалергардского мундира станет работать все столичное нетрадиционное лобби (Адлерберг и Сухозанет), а весь опыт таможенных спекуляций барона Геккерена поможет обеспечить Жоржа нужным комфортом. Дантес войдет в высшее общество Петербурга как нож в масло.