Книга Парижский роман, страница 63 – Рут Райшл

– Пуалан?

– Возьми Люси, – предложил он. – Она покажет.

– Ты сможешь? – Она посмотрела на девочку с сомнением. Ей же всего семь.

– Лионель – мой любимый пекарь. Он печет лучшее печенье. – Стелла представила себе уютный магазин и этого Лионеля, веселого толстяка в белом фартуке. – А по дороге, – девочка взяла Стеллу за руку и потащила к выходу, – ты можешь рассказать мне сказку.

Стелла посмотрела на небо, ища вдохновения. Над головой был балкон, завешенный выстиранными вещами. Ну конечно! Она показала балкон Люси.

– Давным-давно там жила бедная, но красивая женщина по имени Викторина.

– Когда? – требовательно уточнила девочка.

– Давно. Больше ста лет назад.

– Это очень давно. – Люси принялась рассматривать висящую над головой яркую одежду.

– Эта женщина хотела научиться рисовать, но ее не приняли в Академию художеств.

– Потому что она была очень бедной?

– Потому что она была женщиной.

– Но это несправедливо!

– Тогда всем управляли мужчины, и они не хотели делить власть с женщинами. Французским женщинам даже не разрешалось голосовать до 1944 года.

– Значит, она так и не стала художницей?

– Послушай историю. – Стелла улыбнулась. – Викторина подумала-подумала – и придумала план. Я ведь уже говорила, она была очень красивой, и поэтому решила работать натурщицей: позировать и одновременно смотреть, как пишут художники-мужчины. Это вроде как тайком пробраться в школу, даже еще и получать за это деньги.

– У меня мама художница, – перебила Люси. – Иногда. Она говорит, что натурщицам приходится очень долго стоять на месте. Я бы так не хотела.

– Я тоже, – призналась Стелла. – Но Викторина умела стоять на месте. А еще она могла превращаться в любого человека, которым художники хотели ее видеть. Один художник, по имени Эдуард, часто ее приглашал. Он давал ей множество разных костюмов. Один раз он изобразил ее цыганкой, а другой – прекрасной дамой. Он превратил ее в мальчика и даже в тореадора.

– А собой ей нельзя было оставаться?

– А вот это очень хороший вопрос. – Стелла так увлеклась, описывая Олимпию, что не заметила, как они добрались до пекарни. А там ее поразил аромат.

Глубокий, богатый, природный. Сделав вдох, она огляделась. Это место не было похоже ни на одну пекарню из тех, что ей доводилось видеть. Магазин был элегантным, не хуже ювелирного, а щеголеватый мужчина за прилавком походил скорее на литератора, чем на хлебопека. Бледное красивое лицо обрамляла копна черных волос, а вместо фартука на нем был костюм и галстук. Он не улыбался, а серьезно и оценивающе рассматривал ее, как бы определяя, достойна ли она его хлеба. Неужели в Париже все лавочники такие строгие?

Но стоило ему заметить девочку, как его лицо просветлело.

– Люси! – Он достал из коробки печенье, обошел стойку и, присев на корточки, предложил печенье малышке.

Все это время оба тараторили что-то по-французски. Насколько удалось понять Стелле, разговор перетекал от белой спаржи к Сальвадору Дали и состоянию здоровья Джорджа.

Наконец булочник встал и обратился к Стелле:

– Она говорит, что хлеб предназначается для известного писателя?

Когда она рассказала о Джеймсе Болдуине и его спарже, он взял с полки большой круглый хлеб, а ее монеты отодвинул в сторону.

– Вы читали, что он писал о хлебе? Я знаю это наизусть. «Для Америки настанет великий день, когда мы снова начнем есть хлеб вместо богохульной и безвкусной мыльной резины, которой мы его заменили». Богохульной! Какое меткое слово. Не попросите ли вы мистера Болдуина подписать для меня томик «В следующий раз – пожар»? Я был бы очень счастлив.