Онлайн книга «Немного любви»
|
Smrt. Шелест и скрежет, как будто выбирается бабочка души из мумии liebe. И впрямь, пора бы ей выйти, освободиться. — Между живой и мертвой всегда выбирай мертвую, ибо она безупречна. Что, ей тоже «прости и спасибо» сказать хочешь? Не рановато ли хватился? Я смотрю, чем старше, тем дольше ты тормозишь в плане отношений, Грушецкий… — Что надо делать? — Ничего особенного. Держать за руку. Если я верну забранное, то умру, а ты на несколько прощальныхмгновений, возможно, получишь ее. Подлинную, Янек, готов? А не ту, что видал под собой живую? Концентрированное содержание, самый сок, истинная глубина, никогда не достигаемая тобой в женщине… — Какая же ты… — Не унижайся до брани, дарлинг. Надо же, на старости лет нашел особенную, у которой поперек? Ничего, сейчас узнаем. Как обидно, мадонна стрекоз, что на сей раз я проиграю даже не живой — мертвой. Быстро глянул в сторону, прошипел от боли в воротник куртки черную ругань, черную, как глаза, как пустота пистолетного дула, повернулся к ней: — Давай руку. И пальцы переплелись. Как хороша была эта последняя их человеческая теплота. Времени не засек, время остановилось, затем остановились наручные часы. Ночь вокруг сделалась подобна гранитной плите Вишновецкого погоста, только теперь имя и лицо на ней совпадали. Узкая сухая ладонь, застывшая в его левой руке, постепенно холодела, а liebellula корчилась, молча клонилась лицом в колени, дышала тяжело, все реже, заваливалась набок. Они все, все собравшиеся в ней разом, препятствовали освобождению сожранного, но Эла всегда была сильна, и она побеждала… чудовищные роды наоборот длились, длились и длились. А после он очнулся от холода, когда порыв ветра прохватил по влажной от пота спине. Над телом женщины, скорчившейся рядом, курился серый туман. Туман обвил его самого, и во влаге, поглотившей и без того слабый свет, была мутность илистого дна реки. И пустота, кромешная пустота. Мгновенно он понял, ощутил — вот оно… но где же она, его последняя, истинная его? Какие-то осколки слов, глупые визги, треск, сопли мелодрамы. Ничто. Пустота. Обрывки птичьего щебетания, попискивания, как если бы он любил канарейку, сношал хомячка. Миленький пушистик, но вот его не стало — и пшик. Эла не солгала, отдала ему пищу liebe, душу любви, как и обещала, но какая же чудовищная то была месть с ее стороны! От Натали Смит на прощанье не осталось ни одной внятной мысли, ни единого образа, как если бы ее не было на свете и вовсе. Да была ли она вообще? С чего он взял, что любил ее? Мыслимо ли такое любить?! Ничто. Пустота. Мы всегда любим только то, что выдумываем, то, что у нас в голове. Человека, которого ты любил, больше нет. Ян выпустил потяжелевшую, безжизненную руку Элы. Что теперь? Надо ждать? Неможет быть, чтобы и она умерла. Так прошло с полчаса, в которые он боялся пошевелиться, надеясь услышать дыхание, пока не смог признаться себе: эта была мертва совершенно точно так же, как та, не ошибешься. И было больно вдвойне, за двоих. Уйти и бросить его — как она могла?! Ладно, он ее не любил, но предать в нем друга? И накрыло одномоментно, жестоко. Острота утраты впилась в виски до черноты в глазах, он выл, он оплакивал останки погибшей любви. Он тосковал не об избранной, не об одной из них, но о единой, какой никогда не видел, однако желал всем сердцем, вечно перебирая, причащаясь в любой. И два откровения доедали его изнутри заживо. Во-первых, это точно была она, лишившая его всего, наиболее ценного в жизни, сорок дней назад. Теперь уже не скажешь, что Новак ошибся. Во-вторых, она точно была мертва. Тут они ошиблись оба. Он хотел, чтоб она поверила любой ценой — и она поверила, слишком, больше, чем необходимо. Он думал, инстинкт самосохранения, могучий в нем самом в каждой клетке тела, удержит ее, пересилит — и просчитался. Он ждал, что ненависть к нему хотя бы заставит ее жить, мстить — и ошибся. Репутация, которую создал, сыграла против него. Она поверила, да… Сгорело разом все, не было любви, молодости, жизни, не было больше никого — и его самого не было тоже. Какой там кризис среднего возраста? Бескрайная тьма черной дыры, пожравшее все, что было за годы накоплено сердцем, обернувшая глаза зрачками в душу. И смотреть туда ему не хотелось ни разу. |