Книга Немного любви, страница 82 – Илона Якимова

— Настоящего разговора не было, Эла, я тебя не отпускал.

— Отпустишь, куда денешься. Спрашивай. Здесь и садись, — и села на ступени храма.

— Тут же холодно.

— Какая трогательная забота под дулом «глока». Да какая разница? Я неплодна, ты больше не зачнешь. Нам уже всё равно. Нам можно всё. Но для начала беседы признайся сам: к чему была вся предыдущая комедия?

— К тому, чтобы ты доверилась, не заподозрила раньше времени и не исчезла. Мне удалось?

— Вполне. О, вполне.

Человек не меняется — если однажды предал тебя, предаст тебя снова. Мужчина не меняется никогда в своем единожды принятом отношении к женщинам, и если он говорит тебе, что ты другая — то верный признак подставы. А она снова купилась, потому что решила, что Ян не предаст ее дважды. Это Ян-то! Думаешь, что ты считала другом? Приглядишься — а там пустота. А что ты любила? Ее, родимую. Наиболее страшный кошмар: люди не то, чем кажутся, больнее всего предает самый близкий. Одно хорошо — опыт, возраст, профессия, квалификация подготовили ее к тому, чтобы не испытывать глубокого, жгучего разочарования, как когда-то. Только усталость — ну вот опять, то же самое, как ему не надоест. Убить?Да пожалуйста. А вот предавать больше не нужно.

— Кроме того, мне любопытно было посмотреть, во что превратила тебя жизнь, — уточнил он. — Ничего личного.

— Да, помню, у тебя же «нет никаких особенных чувств» ко мне.

— Ты, видимо, пожизненно будешь вспоминать мне эту фразу? Ты же знаешь, дело не в чувствах.

— А в чем? Дело всегда в чувствах, ну или в их отсутствии. Вот у тебя их нет, чувств. Тогда что ты делаешь здесь?

— А тебе не приходит в голову, что дело может быть в чувствах не к тебе? Только на тебе замыкается мир, да, Эл?

— Да, Яничек, да. Мой мир замыкается на мне. И на тебе твой собственный. Ты даже не представляешь, насколько мы одной крови… То, что ты хочешь меня убить, это я поняла, не очень поняла почему.

— Потому что четыре убийства, Эла, — это немного слишком. На три из них я бы закрыл глаза, мне нет дела до общей морали, ты знаешь, но вот четвертое…

— Давно ты узнал?

— Недавно.

— И как догадался?

Хороший вопрос. Ему не хотелось сдавать источники информации, что бы там ни было дальше.

— Все одно к одному.

— Умненький. И всегда был.

— Спасибо.

— И что не так с четвертым?

Он ожидал, она хоть для приличия отопрется. Хотя, да, какие между ними уже, к черту, приличия. Но чтобы так, в лоб, спокойно согласилась…

— Четвертая, — пояснил хладнокровно, — была моя женщина.

А святой-то, остро пронеслось у нее в голове, выполняет желания! Святой, святой, а туда же, понимает толк в блюде, которое подают холодным. Вот что значит средневековый менталитет!

— И что? Одной женщиной больше у Яна Грушецкого, одной меньше… кто их там считает. А предыдущие три не твои, их было можно в расход, да?

— Я ее любил, Эла.

Прозвучало очень больно. Очень-очень больно оно прозвучало.

— Ты любил?! Яничек, ты, сука, адреналиновый наркоман с отбитой нахер привязанностью, ты… Ты вообще не способен любить никого на свете, гребаный ты нарцисс!

— Вот сейчас было грубо. Я любил ее. И мы ждали ребенка.

Так вот что помешало, отметила в уме, поэтому девка сияла двойным. Но кто ж знал. Очень скверно не иметь опыта в таком тонком деле:

— Оу, соболезную. Действительно неудобно получилось… Чем их жизни ценнее моей?