Книга Немного любви, страница 80 – Илона Якимова

Эла ощутила, как плоть разламывается, раздаваясь, выпуская на волю нечто… ощутила, с отчаяньем понимая, что сил противостоять больше нет. Она проиграла наследуемой природе.

И тут рука Яна мягко взяла ее собственную, переплелись их пальцы, он потянул к себе, тьма отступила, она ткнулась головой ему в грудь, в плечо, как делала когда-то, аж живот свело от воспоминаний. Вокруг них, замерших на месте, волнамиплыл человеческий поток, полный еды. Задышала, согреваясь. Знакомый запах спустя столько лет все еще успокаивал.

— Шшшшш, Эла, тихо. Все в порядке, я здесь. Не нужно больше никого убивать, пожалуйста.

Действовало, оно на самом деле действовало.

Проблема в одном: Грушецкий совершенно не представлял, до каких пределов простирается его власть, а быть сожранным до, после или вместо оплодотворения, как это принято у иных видов, его никак не вдохновляло. И он едва не попал, что бы там Новак ни говорил, когда она запрокинула лицо, взглянула на него моляще — уже вернувшаяся, уже человеком… Знал он эти глаза — они бывали такими у его женщин на подходе к оргазму, когда еще чуть-чуть соображает, помнит себя, но совсем на грани, вот-вот сорвется, когда не может просить, чтоб не останавливался, потому что нет слов. И он не останавливался, бывало, пока волна не накрывала обоих. А она вот смотрит, дыхания ей уже не хватает — и он понял, что его самого захватило и потащило вглубь, в эти глаза, которые помнил все десять лет, путая их с другими, думая, что забыл. Цвет виски, головная боль, соленая карамель, солод, хмель, хмель, соль, тьма.

Он же только взял за руку, только тронул, а она смотрит и дышит, как будто…

Тут лицо Натали внезапно всплыло в памяти, заслонило Элу.

Надо себя удержать.

Но поздно — лед между ними треснул, пошел разломами, поплыл под ногами.

— Я скучала.

— Знаю. Я тоже.

— Мне тебя не хватало.

— И мне.

— Я все равно не смогу…

— И это знаю, Эл. Я завтра уеду, оставлю тебя в покое. Сегодня побудь со мной.

И дальше уже не могли замолчать, не разнимали рук, как бывало прежде. Как будто отцепилась застрявшая десять лет назад шестеренка, жизнь вернулась на круги своя. Больше всего хотелось обнять ее, прижать к себе, ощутить целиком, но понимал — тогда не справится. Поэтому, чтобы не обнять, говорил, говорил… и не отпускал руки. Не потому что боялся за себя или за окружающих, но доверился собственной острой потребности касаться хотя бы так, ощущать, владеть. Она же не противилась? Не противилась, как тогда, подавалась, соблазняла одурманивающе мягко. Она слушала, пока он говорил. О чем? Как жил без нее, с кем был, где его носило, что видел и испытал. Выливалось словно само собой, очищая раны, довольно давно гниющие под слоеммолчания, раны, которых не могло быть у небьющегося персонажа с инициалами «двойное G». Рассказывал про войну. Зачем? Он никому из своих женщин не рассказывал про войну. Но это же Эла. Она не женщина, она рядом.

Сбежав с Града, бродили по городу до темноты, выбирая малолюдные закоулки — да она больше и не пыталась ни на кого броситься, уже мог бы поклясться, что и тогда — показалось. Но память — штука подлая, с памятью у Яна Грушецкого был полный порядок. Теперь она могла есть, а он мог кормить — и любое уместное заведение с человечьей едой было к их услугам, чтоб сидеть там, как бывало раньше, глядя друг на друга в упор, касаясь визави под столом, целого мира не замечая. Как же с ней легко и прекрасно было пропадать от обычной жизни, как в ней сладко было тонуть…