Книга Немного любви, страница 78 – Илона Якимова

— Я рад, что мы снова встретились. Ты очень живая, если понимаешь, о чем я.

— Нет. Не понимаю. Остальные тебе что, мертвые попадались?

Отдельный вид косвенного оргазма, достигаемого с Грушецким — бродить, исследовать место, смотреть на красивое. Самый безопасный способ контакта с ним, надо сказать, но и самый паллиативный, ибо ее это только разжигало, всегда хотелось большего. Но, прелестно погуляв с ней, он всегда сваливал к какой-нибудь болееблизкой бабе. Так было много лет подряд, и оно оставляло странное послевкусие — досада и разочарование от мужской практичности, вот она ему для гулять и трепаться об умном, ни для чего иного, и так было, пока он не устроил ей тогда, не позволил… Вот зачем он позволил поверить, что это может быть для нее? Просто потому что мог, как говорит Магда. Лучше не думать об этом. Это их последний день в Праге, и он скоро закончится. Он улетит, а она останется с тем, что у нее внутри.

Град — жемчужина во рту Праги, особенно теперь, в снегу. Жемчужина не только по красоте, но по числу слоев, наросших веками. Конечно, Эла была на Граде, и даже с Яном, но тогда они только пробежались поверхностно, не вглядываясь, сосредоточенные друг на друге, вызнавающие, изучающие друг друга, отнюдь не Ягеллонов и Люксембургов. Тогда была в каждом из них полноценна красота человеческого, не требующая ни оправы, ни дополнений, а теперь… А теперь, выходит, добирали упущенное. Град присутствовал третьим при несвидании — очень уместно, учитывая отчетливый висящий меж ними холодок. Ибо это, конечно же, не являлось свиданием, скорее, флешбек чего-то, что уже не случилось. Фантом никогда не существовавшего. Бесцельное «быть в моменте» просто потому, что это Ян, и вот сейчас он есть, а больше его не будет. И той Элы не будет, которая его любила, тоже, едва лишь они разойдутся этим вечером, поздно вечером, на разные берега Влтавы. Нет будущего. С ним и не может быть никакого будущего, потому что он — единственно настоящее. Не в смысле подлинности, но только в плане сиюминутности. На том и порешила. Смотрела вокруг, на красивое, на мужчину. Ни о чем не вспоминала, не думала.

Святой Вит ощетинивался сразу за базиликой святого Георгия. Муха отметился витражом и здесь, сразу избираемый глазом в сонме остальных мастеров. Ничего не поделаешь, близка ей с юности орнаментальная эстетика ар-нуво, слишком красивые женщины, не нуждающиеся в мужчинах, существующие в лимбе собственного нерушимого совершенства. Обошла по контуру ограду, пляшущих крестьян на отливном украшении решетки кончиками пальцев ощупывая, как слепая. В каменном лесу ощущала Эла себя среди этой готики, в кустарнике, возрастающем до небес, высохшем зимой, таящим до весны медленные соки, сером, черном, коричневом — маленькой, как действительноедвукрылое. Внутри собора цветные огни витражей распускались в изгибах несущих ребер, обливали вошедших горним светом. Как это пылало в зимнем солнце, мгновением пробившемся в окна — как виденная когда-то варварски крупная глянцевая шпинель в короне святого Вацлава! Глазам больно. У нее-то самой зеленого наследного сокровища не стало, утратила где-то в горячке метаморфозы. Прав был лупоглазый антиквар — да, очень быстро… Ничего, Эве меньше достанется, если вообще достанется, конечно. Да, букашка перед величием вечности и вселенной, отнюдь не Господа, потому что святой Вит превосходил любую религиозную идею объемом воплощения замысла.