Книга Немного любви, страница 84 – Илона Якимова

— Как это было?

— Случайно… до четвертого раза. Самое важное — уловить тактильно последний удар сердца, в нем все мысли, все воспоминания, самый сок, питательный бульон. Видишь, как в ускоренной перемотке, чем оно жило, пока не попалось тебе… От четвертого раза очень был странный вкус, подташнивало даже.

— Что бывает потом?

— Прилив сил, омоложение тела, желание жить.

— Ты можешь исторгнуть сожранное?

— Не знаю. В записях ничего не было.

В записях было, но он-то об этом не знал. Для королевы летних стрекоз вернуть забранное — погибнуть.

— Где записи?

— В реке.

— Значит, придется проверить на практике… ты их отпустишь, Эльжбета.

— Она еще шевелится во мне, а плод уже нет, он погас первым. Я могу отпустить ее, но ты-то ничего для себя уже не получишь.

— Главное, что их не получишь ты. Моя женщина и ребенок не послужат вашему чудовищному обмену веществ.

— Так уж и чудовищному. Пищевая цепь, и только. Любовь — это еда. Когда ее нет, умираешь от голода.

— Не всякая жизнь стоит того, чтобы ее жить.

— Очень ты легок на оценку чужой жизни, Грушецкий. А если я не соглашусь? У тебя же нет доказательств.

— Ну, — он пожал плечами. — Я тебя пристрелю, извини. И от меня не останется улик.

— Янек, лапочка, ты же всего лишь раз ударил женщину в своей жизни — и хвастался потом этим, сломал шаблон джентльмена, мол, такой ты особенный…

— Эл, я могу и второй раз ударить. И мы очень давно не виделись. Как ты, вероятно, заметила, я изменился. Человека, которого ты любила, больше нет.

— Ну так ударь, чего тянуть-то. Чего стесняться между своими…

— Бить неинтересно, хотя ты с упоением провоцируешь. Я хочу справедливости. Хочу, чтобы ты отдала то, что взяла. Ты можешь умереть — или освободить их.

— То есть, умереть все равно…

Она было взметнулась с камня, но тотчас ствол «глока» двинулся вслед за ней, скороописав плавную кривую, сопровождая. Убойная штука даже в неумелых руках на ближнем расстоянии, а Яна никак не счесть неумелым. Сам же недавно рассказывал.

— Даже так? — снова села, не рядом, поодаль.

— Если останешься в живых, я не буду добивать. Обещаю.

Значит, догадывается, но приговорил все равно. Предсказуемо. Была ему дешевле живых, стала дешевле мертвой.

— Но расскажешь Новаку.

Он промолчал.

— А что в ней тебе теперь-то? Ты же ведь мой… наш.

Коллективное сознание внутри одного человека, верней, она одна, заточенная в череде поглотивших друг друга старших, хитиновая консервная банка.

— С чего ты взяла? Я ничей, и всегда таким был. Я никому никогда не принадлежал целиком и полностью, это не для меня.

— О да, свобода — наивысшая ценность? Помню. Но… я вижу, ты по-другому светишься, — и улыбнулась. — Не как еда.

Улыбочка вышла довольно жуткая. И, прежде чем успел ответить, прямо позвала:

— А ты бы мне подошел… Подойдешь?

Какой то был мощный призыв, аж рука дрогнула, «глок» секундой повело в сторону! Попытался вспомнить лицо Наталки, отупело понял, что его больше нет.

На него же в упор смотрели два провала, дула два, полные черноты, и он со своим одним стволом ощутил себя крайне неуверенно, крайне. Живешь, живешь, и вдруг обнаруживаешь в чем-то хорошо знакомом лютую смертоносность. Хотя сейчас Ян далеко не был уверен, что хоть что-то знал о существе, глядящем на него с улыбкой. Так могла бы улыбаться Медуза Горгона — всеми головами своих гадюк. Так могли бы улыбаться все старшие liebe, весь их проклятущий род Батори. Если первый раз, там, когда показала свое нутро, у старого дворца на Граде, это было про глубокий секс, то теперь — про воплощенную смерть. И оно поглощало ничуть не хуже, вязко, всеобъемлюще, липко… оно затягивало.