Книга Немного любви, страница 60 – Илона Якимова

Потом кто-то наконец позвонил в полицию.

Хоронили дома, на севере Англии. Жгучей боли Ян не ощущал и даже себе удивился, но списал это дело на шок. Хорошо, что никто не требует от мужчин на похоронах истерического проявления чувств, онемение лица вполне сойдет за благородную, сдержанную скорбь, а что за тем онемением скрывается… у Яна здесь были разочарование, злость и лютое желание докопаться до правды. Страдать по трупу он не мог, то, что уложили в гроб, Наталкой, его Наталкой, уже не являлось. Зато злость на то, что внезапно оборвалось и отменилось его будущее — их будущее — сводила скулы. Злость на то, что ничего больше не будет — и сделать с этим ничего нельзя. Первый раз у него так из отношений вынули женщину, обычно, за еще одним-единственным живым исключением, первым уходил он. Тут против него сыграла сама смерть. И он не верил в естественность этой смерти.

Да, было расследование. Да, его собирались закрыть за недостатком улик. У него самого, несмотря на явную подозрительность и неприязнь несостоявшейся родни, было железное алиби: ушел в тот день рано, вернувшись, сразу вызвал врача, после его ухода днем Наталку неоднократно видели живой сотрудники отеля. Да и зачем бы ему понадобилось? В крови покойной не обнаружили ничего подозрительного, вскрытие показало всего лишь остановку сердца. А что до прозрачности кожных покровов — блеклый янтарь, светлый сердолик — то причины не нашли. Не нашли причины! Но она ведь наверняка была…

Самое интересное начинается после похорон. Грушецкий довольно давно знал эту простую истину, но больше по криминальной хронике, а вот так, близенько, к себе применять не доводилось. Он хотел получить правдуоб этой смерти во что бы то ни стало, чтобы хоть так почтить память их любви.

Та самая любовь посмертно стучала в сердце поэта.

Когда снижались над Прагой-6, город лежал в тумане. «Гавел» и впрямь один из лучших аэропортов в Европе по сервису, правда, Грушецкий не мог того в полной мере оценить — чаще всего летал налегке, без багажа, вип-залами не пользовался, к магазинам был равнодушен, контроль прошел, как всегда, молниеносно. Новака он застал где и обычно, за ланчем. По обеденному времени в «Малостранской» было даже не слишком людно. Ян обозрел расставленные перед Йозефом блюда и велел прибежавшему парнишке:

— Мне тоже самое, но вот без этого.

— Человек, который не любит кнедлики, не приживется в Чехии! — степенно возразил Новак, провожая взглядом официанта.

— Я и не планировал.

— Зачем звал?

— Пепа, мне нужна твоя помощь… официально или, скорее, неофициально, потому что по форме предъявить ничего не могу.

— Что у вас за мода такая на мою неофициальную помощь? Сперва подруга твоя попросила, а потом соскочила…

Подруга его была сожжена и подхоронена в могилу к родственникам на аккуратном зелененьком кладбище довольно далеко отсюда. Поэтому сообразил не сразу и с трудом:

— Эла? А что с ней?

— А почему с ней должно быть что-нибудь, Гонзо? И… тебе помощь или тебе поговорить о ней?

— Да и сам не знаю. Возможно, это два вопроса об одном и том же. Давай по порядку. Что с ней?

— Позвонила, попросила пояснить пару случаев, которым была свидетельницей. Потом пропала. Когда я дернул ее — ну, у нее бывали заходы в прошлом, и я, честно говоря, подумал, что она и звонила уже под таблетками — ответила, что вернулась домой, помощь не нужна, все сравнительно в порядке.