Книга Немного любви, страница 58 – Илона Якимова

К реке и к Марии шли они отсюда с Яном. Это стало последней каплей.

Девка ждала ответа.

— Конечно.

Первые пять минут, удаляясь от «Гаштала», она ожидала окрика в спину, на затылке шершавились мурашки, но буквально на втором перекрестке поняла — ничего не будет. Совсем ничего. Смутное ощущение переполняло ее: сытость, довольство, покой… Наконец-то покой. И ни малейших угрызений совести, что характерно. Съеденное осмысленно оставляло совсем другой вкус. Удивляла только пустота содержимого жертвы — ни единой сколько-то внятной мысли или чувства. Был, правда, плотный сгусток внутри нее, но Эла с непривычки не разобрала, что это. И ведь не у кого спросить. Сперва шла быстро, потом сбавила ход. Преследования не будет, ибо никто не сможет уличить, она ни к чему не прикасалась, кроме собственно еды. А на еде не найдут отпечатков пальцев, потому что никому и не придет в голову искать.

На углу Парижской постояла, отражаясь в витрине Картье,силуэт ее сиял чище любого кристалла. Все десять лет мытарств слетели с ее лица, словно и не было. Давно известно, что лучшее средство не стареть — это смерть.

Теперь она проверила на себе.

Осталось только понять эту силу, научиться работать с ней.

Тело менялось, менялась она сама. Как вешняя вода, гудела кровь в венах — если прислушаться, можно было услышать глухой стук сердца. Что-то сыто ворочалось у нее внутри, поскрипывая разворачивающимися крыльями. Совсем по-другому шла она обратно к Карловой площади, совсем по-другому смотрела на людей вокруг, замешиваясь в толпу, рассматривая прохожих. Все они были ей теплокровной едой, особенно юные девушки, и Эла чуяла, как в ней хищно беснуется старшая. Оказывается, этим можно жить. То есть, этим можно питаться. Развернуть крылья. Стать другой. Не умирать никогда.

Правда, для этого требуется есть других.

Дальше была жизнь, спасибо госпоже Малгожате.

Дальше было бессмертие.

Грушецкий был крайне недоволен собой, что случалось с ним редко.

В этот приезд все пошло наперекосяк буквально сразу же.

В Прагу он опоздал.

За последние десять лет приезжая в Прагу четвертый раз, впервые в жизни опоздал на самолет — при его-то опыте и частоте перелетов дело прямо неслыханное — и Наталке пришлось дожидаться его почти сутки, да еще сразу из аэропорта он повторно набрал Новака, а тот мгновенно вытащил его на Малу страну, и…

Ну да, Эла. И первой увидел в Праге ее, а не свою женщину, кто бы мог подумать.

Грушецкий поморщился, вспомнив. Что, он ждал, что встреча пройдет по-другому? Да ничего не ждал. Просто кинулся, не рассуждая, как собака, за ней следом, учуяв запах былого влечения и еще смутного чего-то, чего и сам не смог бы назвать толком — ну и получил с ноги, а с ней не бывало по-другому в те редкие моменты, когда он пытался проявиться, уже после ихПраги. И всякий раз это его резко бесило — ее тупость, ограниченность восприятия, неумение выйти за границы условностей, эти, прямо скажем, бульварные страсти. Но возвращался еще иногда, чтоб прощупать — может, что поменялось? Еще и еще через год, все больше увеличивая промежутки… Он никогда ее не любил. Но ему ее всегда не хватало. Как если бы в ней таилось что-то истинное — то, что было в остальных его женщинах ложным.