Книга Щенок, страница 67 – Крис Ножи

Даня втягивает воздух — хорошо, этот не обосрался, обмочился только, но запах крови перебивает все. Сердце поднимается к горлу, стучит во рту, бьется о небо, стремится выпрыгнуть вместе с рвотой. Мышцы предплечья забились, Даня с трудом разгибает пальцы — красный блестит глазурью в тусклом и желтом свете, промокшие джинсы к коленям липнут. Шума много, возни — ладно, соседи к чему только не привыкли — им это копошение до фени. Забавная штука жизнь. Внизу, наверное, чаи гоняют — там живет мама-одиночка с недавно родившейся дочкой, Даня давно помогал с коляской, в это время нянчиться к ним приезжает бабушка; наверху, у двенадцатой, где Даня сидел в засаде, пахло картошкой, жареной с луком, — время ужина.

Люди верят в разумность, замки на дверях и участкового; они мешают сахар, стуча ложкой по краю чашки, слушая хрень про упавший доллар по Первому каналу, прибавляют звук, чтобы заглушить стук от соседей сверху. Пока в одной квартире агукают над младенцем, во второй — варят дезоморфин, стоя у плиты на коленях, ведь гнилые ноги, съеденные «крокодилом», давно не держат. Такой дружок Ани как-то бывал на кухне — Даня едва запах йода вывел, даже Андрею эти варщики не по душе пришлись. Все всё слышат, но придавать звуку плоть не станут. Любопытство наказуемо, равнодушие — залог спокойных лет жизни, пока не рванет на бане бутылка с бензином, оставленная без присмотра из-за прихода.

Если уж без метафор — пока ребенок, о котором следовало сообщить в опеку, не вырастет и не отпилит какому-нибудь Диме голову.

Это два разных мира — тот, где собираются семьей за ужином, и тот, где на ужин — стопка, — и один другому в рот заглядывает, завистник. Даня перешагивает через тело, чуть не поскальзывается в крови, садится перед Даной на корточки и, когда она пытается посмотреть в сторону, за подбородок возвращает лицо к себе.

— Ты молодец, Дана. Ну, чего ты? — он наклоняетсянизко, шепчет почти у губ, — сейчас иди, пожалуйста, к себе в комнату, ладно? — ладонью находит сумку, сжимает мягко. Никому ты звонить не станешь. — Я уберу тут все.

Отстраняется. Глаза темные — глаза бешеные, Дана всхлипывает, Даня берет ладонь в свою, переплетает пальцы. Это скользко и горячо.

— Я человека… — голос у нее испуганный, севший, язык тяжелый.

— Нет, — прерывает Даня. — Где ты здесь человека видишь? — он склоняет голову к плечу, в лицо всматривается, его девочка в шоке. Еще бы. — Это не ты его… К тому же, — покрепче перехватывает сумку, нож в этой же руке, неудобно держать, — есть такое понятие, как самооборона. Если бы не ты его, то он тебя. Правда? — Даня кивает на шрам за ушком, и она сглатывает, мямлит согласно. — И это я… Я принял решение.

Колени стукаются о мокрый пол, сумка с ножом падают на линолеум. Ладонь в крови в миллиметре от щеки, Даня склоняется к ее рту, как к святому лику, касается губ — легко, невесомо, дыхание шепотом опаляет.

— Ты сказала: взрослым делает умение принимать решение. Я принял решение, Дана. Я его убил, — сжимает влажные пальцы крепче, глаза смотрят пристально, горят во мгле. — Я их всех убью, понимаешь? Всех. А тебя не трону. — Поцелуй горячий, короткий, почти укус, скоро всю ласку твою возьму. — Я большой, я вырос. Поэтому слушайся взрослых, м? — поцелуй снова, в уголок рта, — иди в комнату, я сейчас справлюсь с последствиями выбора, и мы… Не знаю, посмотрим что-нибудь, а? Фильмы какие хочешь? Ключи от машины где у тебя?