Книга Щенок, страница 65 – Крис Ножи

Наверное, стоило сразу, как только машина Димы мелькнула тогда в потоке, сказать папе, что не почудилось; что он тут, наверное; что идет за ней, чтобы закончить начатое. Поздно уже. Если до встречи с Даней Дима просто пришел за своей вещью, то сейчас он вернется, чтобы кровью замыть унижение. Пусть возвращается, смеется Дана, теперь заходить в подъезд вовсе не боязно, теперь Игоря пустяком этим беспокоить — нет! Папа и так настрадался с нею.

Есть Даня и тяжесть ножа в ладошке, и монстров нет под кроватью больше.

Ключи холодные после улицы, дверь квартиры выдает бедность — обитая бордовым дерматином, в темных линиях трещин. Почему Даня все же решил продавать жилье? Впрочем, ответ может быть и не связан с Даной: едва ли эти стены хранят теплые воспоминания. Сначала смерть бабушки, потом — Анюты, сейчас вот — Андрея… Да и само детство — чаша с горем, вприкуску с ужасом. Так дети жить не должны. Даня просто стал очень взрослым, ему есть восемнадцать, там, кажется — Дана не знает точно, — после смерти владельца полгода исполняется, и по документам уже Даня хозяин квадратов… Наверняка ведь подсуетился, парень не просто умный — башковитый, соображает быстро. Дана вздыхает.

Нравишься просто… И в вуз хотел поступать тут же… Может, просто планирует взять поприличнее студию? Вполне. Сейчас евродвушки популярны очень — советские КГТ в обертке подороже. В эту столько вбухать надо, чтобы она приемлемый вид приобрела. Причем Дана еще в комнате Андрея не бывала — там, наверное, вообще полундра.

Почему я вообще об этом думаю?

Продает — и пусть, сам себе хозяин, взрослый парень уже, не вечно же ему за юбку Даны держаться? Неужели обидно, что бросает одну с проблемой, что забыл про нравишься очень, про вдох над ушком и поцелуй в щеку?

Дана рывком захлопывает дверь, чтобы за ней никто не заскочил, светит в темном коридоре фонариком, ищет выключатель.

Обманывает она Антона, когда говорит, что ничего, кроме покоя, не хочет?

Так нет же, правда. Рядом с Даней спокойно, думает Дана с улыбкой, он, наверное, голодный с гостей вернется, вот бы приготовить что-нибудь. Надо бы в холодильнике проверить, что есть из съестного. Свет зажигается тусклый, и розочки на обоях кажутся увядшими. Дана прячет сотовый в сумку, стягивает сапоги, вешает шубку. Тут, в нищете, чувстводома как-то острее ощущается. Наверное, напоминает деревню — еще до папы, там маленький домик с деревянным полом, выкрашенным в ржавый цвет, половички, которые летом стираешь на речке хозяйственным мылом, диван, такой твердый, что после сна немеет тело, подушки — на них спать невозможно, потому что перо стержнем утыкается в щеку или затылок. Бедно — но тогда мама заливала сухари кипятком, резала туда лук, сбрасывала шмат густой сметаны с ложки, и это было самым вкусным блюдом на свете. Дана, наверное, ничего вкуснее сухарницы еще не ела.

Дребезжащий звонок прошибает током.

— Даня, — шепот срывается в тишину, она открывает дверь. Не глядя в глазок — там едва ли видно, и это Даня домойвернулся.

Ударом сшибает с ног.

Тяжелый кулак прилетает в скулу, боль разрывается в голове — будто кто-то прыгнул на надутый воздушный шар. Перед глазами — белая вспышка, которая тут же становится черной, в ушах звенит. Рот наполняется кислым железом. Сколько прошло? Секунда? Вечность? Сумка валяется рядом, выплюнув помаду и зеркальце. Там, внутри, спасение — Антон не мог уйти далеко, рука сама к «Нокии» тянется. Тень черная, точно туча, закрывает свет. Дима нависает ожившим кошмаром, лицо перекошено уродливой злостью.