Онлайн книга «Щенок»
|
— Ну, как обещал… — невесело бормочет он и прячет озябшие руки в карманы куртки. Дане кажется, что перед ней десятиклассник, который едва отбился от девчонок, чтобы провести с ней вечер. — Проводил. Ты, если передумаешь… — Не передумаю, — перебивает Дана. Зачем это все? Сейчас бы от бывшего отвязаться. — Я уже не чувствую давно ничего, все это во мне убито. Даня сказал: нравишься просто, и она ответила тем же; только Даня ребенок еще совсем, мальчик, ему об учебе думать надо, а она тетка взрослая, старая уже, зачем ему это все? Ребенок? Мальчик? Ему восемнадцать, и пугает не математика, не разница в датах рождения, пугает смена ролей — вот прошлое, и она спасает его, вот настоящее, и он — ее. Пугает? Лгунья! Метр в плечах и два — в росте, его не воспитывать хочется, а лечь у ног — и пусть тенью от мира скроет. Он — ее. Даня сказал: нравишься просто, Даня домой позвал, Даня сломал нос бывшему. Это не бабочки в животе, не крылья за спиной и прочая чушь; это — стоять перед школьной влюбленностью, а в мыслях придумывать оправдание поласковее для другого мужчины. — Ну, значит, прощай? — Антон достает из кармана сигареты, стучит по дну пачки, выбивая сразу две, мнется, как мальчик, не глядя в лицо. — Че, даже не поцелуешь напоследок? — Не поцелую, Антон, хватит. — Дана опускает глаза, рассматривает квадратный мысок ботинок друга. Еще не хватало, чтобы Данька в окноувидел. — Значит, прощай. Ледяное железо двери обжигает руку, домофон обычно пищит громко, темный подъезд будит, но сегодня ни писка, ни звука, дверь открывается без замка — опять сломали; Дана чувствует, как свербит в лопатках. Пальцы ловким движением снимают блокировку с «Нокии» — большой давит на клавишу «вверх», круглое желтое пятно от фонарика ложится на разбитые ступени. Свет в подъезде появляется с перебоями; столько раз и в управляшку обращались, и сами жители ставили лампочку, да только, наверное, гости тети Нины все расхлопывают, или еще бывает, приходят типы сомнительные греться у батареи, такие — с изрытыми лицами и коричневой гнилью на зубах, они ставят на подоконники бутылки с «Виноградным днем» и, громко матерясь, бегут рыгать на снег. Их в подъезд пускает тетя Нина, потому что покупатели, но они из привычки все портить лампочку разбивают, дети ночи несчастные. Тень, что ли? Дана оборачивается и, никого не найдя в темноте, продолжает шаг, и ей все чудится, что кто-то за ней по пятам идет. Неясное чутье опасности царапает ноготком сердечко, разворачивая рану: сейчас нападет со спины, накинет шнур на шею, и воздуха в легких станет мало, и Дана упадет на колени, захрипит. Это Дана уже потом узнала, почему шрам за ушком — ей папа сказал, когда объяснял, из какого пекла его девочка выбралась: перекрыть воздух в трахее нереально почти, так не душат людей, хотя такому кабану, конечно, под силу. Дима действовал наверняка — пережать кровоток в сонной артерии, и все, потом только в гроб ложись. Игорь повернулся в машине всем телом — и улыбка сползла с лица. «Дочка, этот урод тебя убить хотел, — и Дана видит, как на шее вздувается вена, хотя внешне папа — само спокойствие, — я с ним поговорил по-мужски, но Дана… Если тварь эта снова покажется на горизонте — ты должна сказать». Чувство вины проросло корнями — кое-как выкорчевали, и то вроде остались еще побеги. Столько раз вопрошала зеркало: «За что? Почему? Что я сделала?», только отражению сказать было нечего. Спроси у жука, которому отрывают жесткий панцирь, чтобы добраться до крыльев, — что он ребенку сделал? У гусеницы, которую лопнули пальцами, — чем она заслужила? В маленьком аду, названном домом, Дана ощущала себя букашкой, которую мучили иголкой из любопытства и потому, что могут. |