Книга Щенок, страница 1 – Крис Ножи

Андрей поднимается с матраса, и ему кажется, что голова вот-вот отвалится и покатится. Затхлый запах мочи, застарелой рвоты и перегара бьет в нос, и он морщится. Пахнет смертью и похмельем. Темные стены и потолок кружатся; во мраке он нащупывает ногой брошенные рядом треники и, покачиваясь на одной ноге, натягивает штаны. Свет из открытой двери режет шары — уже давно день. Трясущейся рукой прикрывает глаза, шаркает босыми ступнями по холодному линолеуму в ромбик до кухни. Здесь уже к стопам не липнет мусор, и надо бы найти тапки, чтобы Данька не ругался, что разношу грязь по дому.

Пасынок его, Даниил, делает уроки. Андрей большими пальцами натягивает резинку треников до пупка, чешет, насколько позволяет трясучка, тощий и твердый живот, подходит к окну, белый узор на стекле тут же оттаивает от горячего дыхания. Кухня — узенькая комната-вагон, из предметов здесь обеденный стол, на котором — три кружки, пара тарелок, хлеб в целлофане и банка кофе, плита, набитая кастрюлями и сковородками в старом нагаре, раковина с тумбой, остальное продано. Год назад еще появился маленький холодильник, Андрей пытался толкнуть его соседу, но Даня не дал.

Голова трещит. Треск стоит где-то внутри мыслей. Хоть сними с шеи, сунь под ледяную воду, да промой хорошенько, вымой хмель из ушей. Руки трясутся часто и крупно, Андрей кое-как подбирает с подоконника коробок спичек, зубами вытягивает из пачки сигарету — получается раза с третьего. Ах, черти тебя дери! Все Нинкина водка — ладно хоть не ослеп, с абстинухи-то точно не помру. Метанолом разводит, что ли? Андрей чиркает спичкой, делает колодец из рук — и ладони внезапно слушаются, пальцы не трусит, — подкуривает, выдыхает сизый дым и гасит огонь, помахивая в воздухе спичкой, к запаху окурков в банке примешивается горелая сера. От первой затяжки комната кружится, и приходится опереться о подоконник. Вторая пошла лучше. Вот сейчас покурю, выпрошу у Дани на водку, и полегчает. Обращаться к парню сразу не хочется — неприятный момент лучше отложить. Мальчишке стукнуло семнадцать лет, и он весь пошел в отца — рослый, метр девяносто точно есть, а то и больше; с пшеничной макушкой, широкоплечий, с длинным красивым лицом, прямым носом и голубыми, как у Анюты, глазами.

Анютка, мать его, путалась в девяностыес каким-то бандитом. Андрей подробностей не знал, хотя история гремела на весь город. Поговаривали, что он убивал за деньги, то бишь работал киллером, и славился чуть ли не Сашей Македонским из Кургана. Убрали его в 98-м, на глазах у Анюты, по слухам, избили до смерти и забивали долго: прыгали по телу, голове, пока не захрипел. Анюту пустили по кругу на двадцать человек, с тех пор она кривила губы в беззубой улыбке, храпела из-за сломанного носа и пила как мужик, без просыху, а напившись — лезла в петлю. Анюте ясно дали понять, что она теперь опущенная и никто приличный в городе даже плевать в ее сторону не станет. Андрей приличным себя не считал, и, когда бандюганы перестали трепать Анюту, он стал выпивать вместе с ней. Дане тогда исполнилось пять лет; они переехали к бабке, матери Анюты, и оба стали таскать ее пенсию. Бабка скончалась спустя два года — не вынесла позора, наверное, а четыре года назад, захлебнувшись рвотой, умерла и сама Аня. Жалко, конечно, едва справила тридцать четвертый день рождения, баба была красивая, даже несмотря на скуроченный к щеке нос и дыры в улыбке. Андрей тогда пожалел Даню — охота, ага, парню в детский дом! Взял опеку себе на голову. Все-таки отчим по бумажкам выходил. Думал, что хорошо устроился: и при квартире, и пособия тогда уже платили регулярно, у Дани их много, считай, по потере кормильца, потом еще опекунские. Сначала так и жил, забирал деньги, колотил Даню, чтобы тот привыкал к хорошему, только Данька за одно лето — порода, мать ее ети! — вымахал в мужика, который однажды ответил так, что звезды перед глазами заплясали.