Книга Щенок, страница 49 – Крис Ножи

Настя прогибается в пояснице, Даня спускает джинсы до середины бедра, член головкой — багровой, налитой кровью, — касается Настиного белья, ищет жара, Даня сжимает ягодицу, сдвигает ткань трусов в сторону. Ему не нужна Настя — нужна разрядка, нужно просто ее представить. Ему не хочется толкнуться — одеться и уйти хочется.

— Сейчас больно будет, — предупреждает, но в этом заботы нет — попытка избежать секса, он обхватывает себя за основание, направляет, упирается в тесноту — давление тугое, неприятное, рука на сгиб бедра ложится. Настя пытается отстраниться инстинктивно, и в Дане срабатывает инстинкт, он подтягивает к себе. — Не передумала?

У нее дрожат ноги. Взгляд Насти еще ведет оргазмом, губы искусанные припухли, смотрит с нежностью.

— Я тебя люб…

Толчок резкий, рот затыкает болью, Настя вскрикивает, уткнувшись лицом в розовый пододеяльник с сердечками, Даня бедрами бьет грубо и глубоко, в Насте тесно и адски узко, ей больно — и смазки нет, трение такое, что неприятно, будто уздечку наждачкой мучают. Даня останавливается — всего секунда, — на ладонь плюет и по члену мажет, входит снова, сухие шлепки сменяют мокрые и развратные. Настя скулит — ей физически плохо, но в голосе нет протеста, она точно знала, любовь — это боль, и все это время внутри болело.

Даня смыкает веки, и в темноте нет Насти,в темноте есть мысли, и каждая мысль — о Дане, ее коленях, глазах раскосых, молочной коже, кости ключицы, яремной ямке, господи, зацелую, слюной измажу, прижмусь губами, рукой поглажу, я буду нежен, я буду ласков, в ней будет тесно, приятно жарко, и кончу долго, обильно, ярко, Дана, возьми меня и в себя впусти,

искра зарождается под лобком, разгорается до костра, что кости грозит снести,

и Даня выходит резко — точно выдернули из сна.

— Скажи… — ладонь мучает головку, массирует, он разворачивает кулак, дрочит от себя, задыхается, жмурится, ловит всполохи перед глазами, — скажи «Данечка»… — упирается лбом в лопатки, давит весом в матрас, — скажи, сука! — требует, рука на бедре до синяка сжимается.

— Да… Дане… Данечка, — всхлипывает Настя, и горячая струя спермы брызжет на ягодицы раз, второй, третий, стекает по ноге белесой дорожкой –

прямиком на красные сердечки на розовом пододеяльнике.

Домой Даня возвращается поздно ночью — ему пришлось лежать рядом, пялясь в темный потолок, пока Настя не уснула на его руке. Засыпала она долго, мучительно, блин, долго, обвила торс руками, бедра — ногами, как удав, вцепилась намертво, приклеилась — не отодрать, жадно, как хозяйка, уткнулась мокрым лицом в кожу, гладила пальчиками шею, и эта хватка чувствовалась петлей. Горячие, припухшие губы мазали по коже, по линии челюсти, обжигая дыханием. Настя плакала — скулила куда-то в ключицу, глотала рыдания, давила истерику в улыбке: добилась, дожала, присвоила. Даня лежал, чувствуя, как немеет рука под тяжестью маленького тела, как слезы мочат воротник, и терпеливо считал секунды, когда же это закончится. Только когда всхлипы сменились ровным, тяжелым сопением, он смог осторожно разжать девичьи пальцы, скомкавшие футболку на груди, и выскользнуть из ласковых силков. Он вышел в прихожую, заглянул в зал — там на разложенном диване, спутавшись ногами и волосами, жались друг к другу Юля с Дашей, Леха, видимо, проспался и ушел; Турсын закемарил на кресле, накуренный Вадик сидел со стеклянным взглядом на табурете и глядел куда-то в угол, на экране ноута оранжевым горит значок AIMP, Гуф читает про местных детей и снежки.