Книга Щенок, страница 46 – Крис Ножи

Антон щелчком отправляет бычок в раковину — прямо в мыльную пену, и он шипит, угасая. Не прощаясь, выходит, из прихожей слышна возня — одевается, хлопает внутренняя деревянная дверь, потомтяжелая железная. Турсын выдыхает шумно, как чайник, выуживает спрятанную полторашку: «У-у-уф, ебать». Даня смотрит на раскисший окурок и ухмыляется — дурак ты, Турсын, ментам ни до чего дела нет, ни до Анюты, которая захлебнулась рвотой, ни до Андрея, который поругался с бабой и повесился.

Уголок рта дергается в ухмылке.

«Смотрящий». Ты, Антоша, волка в курятник пустил и велел кур пересчитывать. Чай жжет губы, язык; на вкус как малиновый «Юппи», которым в детстве угощала Дана, — Даня больше обычный черный любит, горячий, сладкий, идеально под бутики с сыром, растопленным в микроволновке, больше бы он ничего и никогда не ел. Турсын снова начинает втирать Вадику, каким долбоебом оказался его дружок, севший на поезд с двумя полторашками дури, Вадик округляет глаза так, что даже в полумраке видны покрасневшие белки, глупо подхихикивает, как идиот. На пороге появляется Настя — грозный взгляд впивается в Даню, она скрещивает руки на груди, опирается плечом на косяк.

— Дань, пойдем, поговорим, — кивает в сторону своей комнаты.

— Надо, согласен, — Даня ставит кружку, Турсын с Вадимом переглядываются, первый сально лыбится, обнажая желтые от сигарет зубы, толкает Вадика локтем в бок — мол, гляди, повел телку жарить. Вадик мерзко гыгыкает — типа «давай-давай, красава». Даня качает башкой, реально поговорить, не на ахи-вздохи, но Турсын поджимает губы, кивает с хитрым видом: верим, хули.

Блин, Настя, дура ты, слухов не оберешься, эти двое по школе разнесут — и зря ждешь, что начну заступаться. Это сейчас ко мне нормально, но как узнают, какой я конченый псих, что я уебок больной, тебя же задавят, бестолочь; подружки рядом сидеть не станут, побоятся зашквариться, мертвечиной пропахнуть. Даня идет следом за девочкой, глядя на тощую, тонкую спинку, на короткую юбку.

Дверь открывается — скрип тихий, закрывается — щелчок громкий, музыка и шум остаются в прихожей. Если люди не врут, немцы дома строили на века — стены толстые, такие, что голоса Дашки и Юли звучат как сквозь вату, ни слов, ни смеха не разобрать. Темнота синюшная, абрисы вещей мрачные, пугающие, похожие на тени монстров. Квадрат света от луны на полу — и только, Настя встает по центру. С подоконников пялятся плюшевые медведи блестящими пуговками, ждут зрелища, под сбившимся одеялом во мраке красныесердечки на пододеяльнике кажутся черными, будто кто-то пятна крови затер мокрым полотенцем.

Настя бледная, похожа на привидение, дрожит — то ли от холода, тянущего от открытого на микропроветривание окна, то ли от того, что сама себя заперла с убийцей, которым считает Даню. Она с этой мыслью уже три года живет — смирилась, что любовь зла? Поэтому привела? Пальцы теребят край кофточки, Даня упирается спиной в дверь, глядит устало.

— А кто такая Дана? — спрашивает он тихо, тон серый, бесцветный.

— Костя сказал, дневник у тебя есть, и там одно слово на всех страницах, — Настя мнется странно, вроде и храбриться пытается, голос твердый, бросает с вызовом, но все равно в пол смотрит, — типа у меня шансов нет. Я же сказала, что ваще многое знаю, но там по факту надо одно имя знать, — бросает горько. — На сорока восьми листах. Тысячи раз. Дана. Ты поэтому его убил?