Книга Щенок, страница 40 – Крис Ножи

Подает сотенки, облизывает губы — давай, сбегай за отравой.

— Ох, ты сам-то хоть с ним не пей… Не начинай. — Тетя Нина забирает деньги и шаркает внутрь коридора, — щас, щас…

Получив звенящий пакет, Даня улыбается жалостливой, благодарной улыбкой.

— Да что вы, теть Нин. Я ни капли. Спасибо. Вы меня спасли.

Вы даже не представляете, как вы нас всех спасли.

Свет горит на кухне, Даня прикрывает дверь и запирается на два замка. Больше из этой квартиры не выйдет никто. Снимает тяжелые зимние кроссовки, наступая на пятку, бутылки звенят громко, оглушительно почти. Даня осматривается. Стыдная, пустая бедность. Линолеум в ромбик, истертый ногами до бледных полос; бумажные обои с розочками опрятные, но уже тусклые, бесцветные почти, бледненькие; там, где когда-то висели зеркала и полки, торчат ржавые гвозди. Все выпотрошено и продано. Мерзость. Разве это жизнь? Даже не существование.

Проходит в кухню: Андрей сидит за столом и ковыряет бледной алюминиевой вилкой жареную картошку, в которую вбил яйца. Желтоватые дольки с коричневой коркой порезаны неровными прямоугольниками ищедро заправлены «Провансалем» из синей пластиковой баночки, в желтке плавает кусочек белого хлеба. Руки, как всегда, трясутся, и вилка дрожит: Даня прекрасно знает — это абстинуха, сейчас, наверное, у Андрея давление шкалит. Отчим ест с чувством, кряхтит на особо нажористом куске, в уголках рта и на бороде остаются крошки. Пакет звякает, и Андрей поднимает глаза, вытирает сопливый от жара нос большим пальцем. Глаза блестят, он сглатывает.

Стопки в доме всегда есть — Андрей все готов вытащить, даже холодильник, но стопка стоит себе в шкафу, как грааль. Иногда, когда отключают свет, Даня ставит в нее толстую желтую свечу, а больше, в целом, такая посуда дома не нужна. Раньше, когда Анюта еще была жива, Андрей выпивал вместе с ней, вот тогда стопки доставали часто, даже целый стол порой накрывали: соленые огурцы и помидоры плавали в рассоле, в хрустале, еще не проданном, краснела хреновина, в стопке потела водка. Даня только гадал, откуда брались банки с соленьями, ведь дачу толкнули сразу после смерти бабушки. Может, приносили собутыльники, может, давали соседи, черт его знает.

Даня ставит стопки на изрезанную ножом клеенку — надо бы заменить, разливает спиртное. Пахнет так же, как тогда, когда Анюта была жива. Резкий, неприятный запах синяков на теле, заплетающегося языка, обрыгавшейся матери, распластавшейся в коридоре в собственном ссанье. Андрей тут же тянется своим трясущимся крючком, хватает стопку и опрокидывает в рот, не поморщившись. Даня молча подливает, и Андрей снова пьет.

— Че это за аттракцион щедрости? — опрокидывает опять стопку, кряхтит от удовольствия, занюхивает куском хлеба. — Родного отчима пожалел, что ль?

— Да так. — Дана садится напротив, двигает бутылку ближе к Андрею. — Ты пей, не стесняйся.

— Да с хуяли бы я застеснялся, — еще одна стопка улетает в прожорливое нутро. — Да-а-а, житуха!

Водки осталось меньше половины, Андрей глядит уже слегка окосевшим глазом.

— А ты че побитый весь? Подрался с кем, что ль?

— На льду упал. — Даня пожимает плечами. — Скользко, пиздец.

— Ясно, ясно, — бормочет Андрей, набивает рот картошкой, но Даня, взявшись за деревянную разделочную доску, которую отчим использовал для подставки, тянет сковороду к себе.