Книга Щенок, страница 38 – Крис Ножи

Даня садится, опускаясь на икры задницей, улыбка на губах дурная, опасная, в руке сверкает лезвие, медь на зубах слаще сахара. Дана вскрикивает коротко, закрывает рот руками, прижимается лопатками к холодной и грязной стене дома.

— Ты, дядя, психа не видел, — поднимается медленно, ножом крутит, пробует рукоять. Только бы Дану не испугать, не дать сбежать; нам еще о многом поговорить нужно. Например, об этом типе из клуба, который терся членом о твою задницу, Дана, ну это совсем пиздец! Даня смотрит на Дану, с любовью почти, больной нежностью, делает шаг навстречу к бывшему мужу. Это он тебя, Дана, мучил? — Закрой глаза, Дана.

— Да черта с два, — бывший кое-как поднимается на ватные ноги, стоит, шатаясь, — А ты… — он харкает бордовыми сгустками в сторону Даны, злоба пересиливает боль, — ты в двенадцатой живешь! Жди гостей, шлюха!

Тьма прячет его быстро — беги, беги, сука! Я тебя найду, кровью ссать будешь! — телефон в кармане вибрирует раз в сотый уже, но Даня плевать хотел. Протягивает ладонь Дане, притягивает к себе — но дружески почти, хотя внутри все кричит: раскрой пасть, проглоти, съешь! Хрупкая, тоненькая, всхлипывает, снег с пальцев стряхивает, Даня жмется лбом квиску.

— Бывшего как зовут? — спрашивает хрипло, дышит часто от близости, от адреналина, от желания вогнать нож под ребра. Дана молчит, смотрит на подбородок. Даня слегка сжимает за плечи: — Дана? Имя!

— Д-дима, — Дана не отвечает сразу, испуг сглатывает. Белая, словно снег, снежинки на щечках тают, губы с трудом шевелятся. — Дима Бахтин… Кровь… У тебя кровь тут…

— Да ерунда, — пожалей меня, поцелуй. — До свадьбы заживет.

Даня Дану заводит в квартиру, прикрывает дверь. Даня спокоен, он стряхивает боль с руки; Дану колотит крупно, всем телом, зуб на зуб не попадает, она шубку прямо на пол сбрасывает, бредет по стеночке до комнаты, и дом не крепость больше, стены картонные, дверь — фольга. Тишина такая, что слышно тиканье часов, даже холодильник не гудит; за тюлем в окне крупные хлопья снега кружатся под фонарем. Даня усаживает на диван, опускается на корточки перед ней, горячие ладони кладет на икры, забирается пальцами под порванный капрон; с подбородка на ковер тянется густая багровая нить. Я бы тебя целовал везде, я хочу рядом упасть и в тебе пропасть — но надо себя удержать в узде и надеть намордник себе на пасть.

— Ты не бойся, Дана, — голос низкий, гипнотизирующий. — Пару дней он не сунется точно, будет раны зализывать.

— А если сунется? — вытирает слезы пальцами, дрожит вся. Лапочка моя.

— А если сунется… — в руках оказывается нож — с берестяной ручкой, в крепких ножнах, как положено, он подает ручкой вперед. — Держи. Зверей отпугивать.

— А если сунется, я его ему в глаз воткну, — говорит с решительной серьезностью, но нож не принимает, снова всхлипывает и вдруг, задыхаясь, жадно глотает воздух, обхватывает себя за плечи, смотрит с ужасом куда-то в подбородок Дане. — Не сунется… Не сунется…

Умничка моя. Кладет нож рядом, ладонь бедра касается, опускается по ткани платья, скользит по коже, по сгибу колена, ложась на изящную дугу икры. Смотрят в лицо друг другу, и Дане хочется щекой прижаться, чтобы как в детстве, чтобы вдруг оказаться дома, чтобы только с ней рядом. Телефон оживает опять в кармане, вибрация злобная, настойчивая, Даня знает, что это Настя, он сбрасывает вызов не глядя даже, и снова руки кладет на икры.