Книга Щенок, страница 39 – Крис Ножи

— Слушай, — подается чуток вперед, в глаза снизу вверх заглядывает. — Ты переезжай ко мне на время. Ну, ко мне,в девятую, — поясняет мягко, спускается к щиколоткам, большими пальцами гладит косточки. — Он же тебя здесь, в двенадцатой искать будет. У меня бедно, Дана, но чисто.

— А Андрей? — Дана моргает, не понимая, боже, да девочка в глубоком шоке. — Не сунется?

— Так Андрей съехать хотел, — Даня облизывает губы, чувствует языком корочку на ране, — тесно нам. Он к матери вроде собрался. Ты давай сейчас спать, — поднимается, укладывает Дану на диван, прямо так, в платье и порванных колготках, помогает поднять ножки, накрывает пледом, подтыкает края. — Я с Андреем поговорю, чтобы он съехал побыстрее. Прямо сейчас пойду и решу вопрос, ладно? Ты спи, ничего не бойся. Я дверь захлопну, никто не войдет.

Дана глядит испуганно, как котеночек, и Дане умереть от нежности хочется. Тушь размазана черными кругами и темными дорожками, осыпалась мушками, губы искусаны, помада почти съедена. Боже, что я сейчас сделаю, что бы я хотел с тобой сделать, Дана, если бы ты спросила — ночи бы не хватило, чтобы обо всем рассказать. Он снова опускается на корточки так, чтобы видеть ее лицо.

— Помнишь, я как-то боялся в школу идти? — если сейчас дотронусь, прядку уберу за ушко, ей будет много? мне — мало? — Ты тогда в щеку поцеловала, чтобы я знал, что ты весь день будешь со мной. Можно я тебя поцелую?

Дана не отвечает, только кивает, приходя в себя, закрывает глаза, и Даня привстает, жмется губами к коже — мучительно нежно, влажно, царапая ранкой. Замирает, прикрыв дрожащие веки, вдыхая запах, умирая от желания прикусить, спуститься ниже, вести языком по линии челюсти, лизать подбородок, шею, ласкать плечо — господи, горячо! Член дергается в штанах, блять, стоит колом, я хочу лечь рядом, хочу лечь голым, скажи, что я псих, наркоман, шизоид –

но как же меня ломает, ведет, как же кроет!

Надо валить, пока жадность держу в узде,

пока сжата пасть — блять, я в такой беде,

дай же еще поцелуй украсть!

— Спи, — выдыхает в висок, отстраняется резко.

Дверь захлопывает, как обещал, дергает, проверяя, — заперто, хорошо, не войдет никто. Спускается, перепрыгивая через ступеньку, подсвечивая фонариком на «Сименсе». До первого этажа, до квартиры с дверью, обитой дерматином, стоит минут десять, дышит, как загнанное животное, лбом в ледяную дверцу щитка упирается, бугор твердыйладонью мнет — блять, спадай давай, стояк ебучий, не время сейчас, вообще не о том надо думать. На ум приходят тела вращения, дано, Дана, объем двух шаров, нет, не то, не туда вообще… Твою мать, знаю, куда, но туда пока не войти.

Успокойся, успокойся, успокойся.

Когда дыхание становится ровнее, в штанах — свободнее, Даня сдавит кнопку звонка с силой. Сотовый снова разрывается вибрацией, жужжит в руке, как пойманная оса, Даня жмет сброс. Пошла нахер, Настя, не до твоих восемнадцати, не до твоего жалкого шантажа. Дверь распахивается, в нос ударяет аммиачный запах кошачьей мочи, на пороге появляется тетя Нина. Щурится спросонья, поправляет цветастый хлопковый халат, лицо помятое, отечное. В коридоре свет горит, и Даня видит обои под кирпичную кладку с плющом.

— Данька? Ты че?

— Да вот теть Нин, — показывает на рассеченный подбородок, вздыхает горько, — не в духе сегодня, поссорился что ль с кем. Вроде бросила баба какая-то… — машет рукой неопределенно, лезет в карман и достает три сотни, лежащие в кармане на всякий случай, — вы, теть Нин, извините, что поздно. Если не принесу, он меня убьет. Продайте мне две бутылочки? Тут вот вроде как должно хватить, может, уснет хоть…