Книга Еретики, страница 58 – Максим Кабир

К устрашающему хору добавились цокающие звуки. Пульс ночи. Размеренные удары железа по камню. Кто-то схватил Нину за рукав и потащил к ограде сада. Над ржавым забором вздувались раковыми шишками кроны деревьев, седые, липкие листья в черных прожилках и дырах, как от шрапнели.

Перед садом гнила телега и валялись просмоленные бочки. Якоря укрылись за хламом. Голоса приближались, и тогда Алик выдохнул это страшное слово:

— Чтецы!

— Господь милосердный, — хныкнул Скрипка, тысячу раз пожалевший, что покинул подвал. Нина слышала о чтецах и тоже жалела. Пускай бы помер ребятенок. Зачем ему жить в таком мире? Зачем верить в бронированный грузовик из Москвы, который не приедет, или в единственного Бога, который бы встал на защиту человеков, но он не существует, увы…

— У́хи! — приказала Роза и сунула пальцы в ушные каналы. Мальчики последовали ее примеру. Нина зафиксировала копье между колен, ладони прижала к ушам сильно-сильно. Мгла делилась на шлейфы, на ленты, слегка редела, чтобы показать добыче истинных ловцов. И наоборот, истинным ловцам — добычу.

Фигуры парили в тумане, двигаясь со стороны Большой Невы. Летели над дорогой, как шершни. И декламировали, декламировали…

— О доблестях, о подвиге, о славе…

— Обо всех кораблях, ушедших в море…

— Панмонголизм, хоть имя дико…

— И раздается женский визг…

Нина сдавливала ладонями свой череп, но слышала каждое слово. Пястные кости, шкура и мышцы пропускали в разум строки, что извивались червями и искали гнездо. Им было тепло в черепной коробке Нины.

— О том, что никто не придет назад…

— На всем божьем свете!

— Черное небо, черное небо.

— То кости лязгают о кости…

Чтецов было четверо. И не летели они, а шагали на двухметровых железных ходулях. Тэнь, тэнь, тэнь — делали эти копыта, втыкаясь в дорожное полотно. Ходули выламывались в «коленях», как задние конечности птиц, протяжно скрипели суставами, шарнирами, пружинами. Ремни опоясывали талии и настоящие ноги чтецов, соединяя их тела с механическими лапами. Великаны брели во мгле, неустанно листая книги и провозглашая гимны своему повелителю — Желтому Королю Петрограда, имя которого никто бы в здравом уме не произнес вслух.

Тэнь. Тэнь. Тэнь.

— Старый, старый сон. Из мрака…

— Спать с собою положи…

— Недвижный кто-то, черный кто-то…

— Уже двоилась, шевелясь…

Пальцы быстро перелистывали страницы, головы в котелках склонились над книгами, но глаза чтецов были завязаны тряпками, покрытыми бурой кровью и желтым гноем. Грязные патлы липли к бледным щекам. Траурные сюртуки топорщились, неуместные галстуки напоминали высунутые песьи языки, а сами чтецы были зловещими цаплями, похоронной процессией, передвижной избой-читальней, и они по-своему оплакивали конец мироздания.

Нине захотелось отцепить нож от жерди и поковыряться лезвием в дурацких дырках, расположенных по бокам ее головы. Думая об ушных перепонках — и о Желтом Короле в желтом храме на желтом троне, — она не сразу заметила, как Скрипка выпрямился во весь рост.

Во весь свой жалкий рост.

Чтецы синхронно замерли и повернули к саду белые лица. Нине показалось, в нее заколачивают гвозди. В солнечное сплетение, в живот, в виски. Пальцы-опарыши задвигались быстрее, шерстя страницы. Засверкали золотые запонки чтецов, цепочки карманных часов, коронки в черных ртах.