Книга Еретики, страница 36 – Максим Кабир

— Викентий.

Он посмотрел на нее, приоткрыв рот.

— Мне страшно оттого, что Кучма останется единственным. Поставь винтовку у кровати и сделай со мной… ну, ты знаешь.

Тетерников встал, как пьяный. Со взъерошенными смоляными кудрями он напоминал ангела, повзрослевшего амура. Прасковье стало смешно, грустно, пусто. С этой пустотой, не заполняемой ни местью, ни революцией, нужно было что-то делать. И жутко ей было, что не любила она красноармейца Тетерникова, что никого так и не полюбила, а скоро конец.

Тетерников снял штаны. Она посмотрела вниз и удивилась, какой у него белый и прямой. «Какой-то военизированный», — подумала Прасковья. Она подвинулась, чтобы мужчина лег рядом, и позволила ему убрать одеяло. Тетерников долго и сосредоточенно разглядывал голое девичье тело, персиковый пушок меж массивных, тяжелых грудей, тонкую светлую дорожку, ведущую через полный живот к сокровенному. У Прасковьи затряслись поджилки. Тетерников мимикой спросил разрешения и, получив безмолвное согласие, положил руку на грудь Прасковьи, ладонью закрыв широкий ареол.

— Такая мягкая.

— Не разговаривай, мне стыдно.

В глазах Тетерникова отразилась щемящая печаль. Будто он прощался с чем-то очень важным, чего так и не познал. Он нагнулся и поцеловал Прасковью в губы. Она сама забилась под него, пропихнула колено. Ей понравилось, что он такой большой, а она — маленькая.

— Там немного крови, — сказала Прасковья виновато.

— Тут везде кровь, — тихо ответил он и заполнил пустоту. Прасковья обняла его изо всех сил и прижала к себе. Это было приятно. Все, что он сделал, сдавленно мыча, оказалось приятным, пускай и мимолетным.

Потом они оделись и лежали в сапогах, лицами к дверям. Тетерников прижал ее к себе и рассказывал, щекоча губами затылок, что они поженятся и заведут детей, что наступит коммунизм, и прочие небылицы.

В полночь снаружи раздался голос Агафьи:

— Встань, отроковица. Час пробил.

Прасковья и Тетерников вскочили с лежанки и прокрались к окну. Огонь разукрасил ночь. Черные фигуры выстроились под зданием. Одиннадцать женщин, включая схимницу Геронтию, выпущенную из темницы. Старуху поддерживала под локоть великанша Дионисия. В руках монахини держали коптящие факелы и холодное оружие: ножи, топоры и мотыги. Игуменья опиралась на вилы. Подле нее уткнулся коленями в землю, обронил голову на грудь Скворцов.

— Степан! — ахнул Тетерников.

Скворцов поднял к бойнице лицо, превратившееся в кровавый кукиш. Глаза его заплыли, нос был сломан, рот разодран. Скворцов нечленораздельно замычал.

— Освободите его! — крикнула Прасковья.

— Освободим, если спустишься вниз безоружная. Мужчины нам не нужны. Нам нужна ты.

Прасковья попятилась от окна.

— Даже не думай, — прошептал Тетерников.

«Это я виновата, — мелькнуло в голове, — если бы не желание отомстить, парни бы не оказались в монастыре».

— Возьми. — Она протянула Тетерникову револьвер.

— Не пущу! — воскликнул он.

— Ты мне не муж, — холодно сказала Прасковья. — И был бы мужем — не послушалась бы.

— Пусть так, — увещевал Тетерников. — Но и Степа тебе никто.

— А вот это уже подло, товарищ красноармеец.

Тетерников поник. Прасковья взяла его за руку и поцеловала в потрескавшиеся губы.

— Спасибо, Викентий.

— А может, есть он — тот свет? — Глаза мужчины наполнились слезами. — И мы там счастливы будем.