Книга Еретики, страница 34 – Максим Кабир

Они были здесь. Мерзкие женщины-птицы. Рассредоточились по двору и окаменели, как садовые статуи, облаченные шутником в подрясники. Их лица были белы и непроницаемы.

— Именем революции! — провозгласила Прасковья, вскидывая вверх руку с револьвером. — Вы все арестованы за служение Старым Богам.

Монашки шевельнулись и в оглушительной тишине ринулись на Прасковью и Тетерникова. Из рукавов они выхватили ножи. Длинные и узкие лезвия хищно блеснули. Широкие улыбки раскололи восковые лица. Медуза со станции Охотничий не испугала Прасковью так сильно, как улыбающиеся Христовы невесты.

— Стоять! — Тетерников завертелся, переводя острие штыка с одной инокини на другую. Монашки летели через двор. Прасковья всадила пулю в насельницу средних лет. Пробежав еще пару метров, женщина упала на землю. Хлопнула трехлинейка Тетерникова. Послушница Олимпиада запрокинула к рождающимся звездам торжествующее, покрывающееся кровью лицо и завалилась на спину.

Монашек не беспокоила смерть товарок. Их было слишком много. Прасковья попятилась и от волнения промахнулась дважды.

— Куда, куры тупые? — Тетерников пальнул в приближающуюся монашку. Она пошатнулась, но занесла для удара нож. Тетерников дернул затвор. Винтовку заклинило.

— Назад! — Прасковья тремя выстрелами уложила раненую богомолку в пыль. — Отступаем!

Они побежали в тени церкви. Монашки черной волной заслонили ворота. Будто футболисты, приготовившиеся отбивать мяч. «Ия!» — прокричала за пряслами ночная птица. Прасковья выстрелила на бегу. Инокиня схватилась за грудь.

Прасковья и Тетерников влетели в галерею. Монашки появлялись из-за колонн, как нежить из-за надгробных плит. От их ухмылок бросало в дрожь. Прасковья надавила на спусковой крючок, но курок щелкнул вхолостую. В кармане оставалось два патрона. Хромая сестра Серафима кинулась на Прасковью с ножом. Тетерников вклинился между ними и вогнал штык под подбородок монашки. Серафима рухнула на колени, извергнув поток крови. Тетерников провернул штык в горле, вырвал его, обрызгав стену, и, как загнанный зверь, заметался, окружаемый дьявольскими ухмылками.

— Не посмотрю, что бабы! — рычал Тетерников. — Всех порешу!

Штык вошел и вышел из солнечного сплетения сестры Феофании. Падая, бестия рассекла лезвием гимнастерку красноармейца.

— Сюда! — отрывисто крикнула Прасковья.

Тетерников сделал выпад, вынудивший монахинь отпрянуть, и побежал к Прасковье. Вместе они втиснулись в арочный проем и взмыли по лестнице. Внизу раздались шаги, зашуршали подрясники. Беглецы вломились в келью Прасковьи. Дверь захлопнулась перед носом улыбающейся монашки. Прасковья вогнала в железную скобу деревянную плашку засова. Дверь выглядела достаточно толстой, чтобы какое-то время противостоять ударам топора.

Прасковья привалилась к стене, тяжело дыша. Кто-то вежливо постучал. До беглецов стало доходить, что они очутились в ловушке.

— Сколько у тебя патронов? — спросила Прасковья.

— Два, — поник Тетерников.

— И у меня два. Дай посмотрю. — Она подошла к Тетерникову и отняла руку от его груди. Нож разрезал гимнастерку и прочертил глубокую кровоточащую царапину.

— Пустяки, — поморщился красноармеец.

— Снимай.

Он подчинился, раздевшись до пояса. Прасковья нашла в вещмешке вату и бинты и обработала рану. Она чувствовала, как колотится сердце мужчины. За дверью потопали и затихли.