Книга Еретики, страница 121 – Максим Кабир

— П-поехали, — сказал незнакомец.

Случайные свидетели оборачивались, перешептываясь, представляя себя на месте Яна и ежась от таких мыслей. Они знали, и Ян знал. Худому не нужно было доставать корочку. Худой сам был ходячей корочкой. При галстуке и в белом плаще-дедеронке. Три обрамленных огнем буквы — StB1— полыхнули в черепушке и сломили Яну волю. Он не понял, как оказался на заднем сиденье, за коротко остриженным затылком водителя. Эстэбак в темных очках сел рядышком, дверцы хлопнули, и автомобиль, нарушая правила, рванул на Водичкову.

— Куда вы меня везете?

— На ф-фотовыставку. Вы же ф-фотограф?

Фотограф… В груди Яна лопнула какая-то струна, и он весь обмяк. Мама хотела, чтобы он стал инженером.

Эстэбак больше не разговаривал с ним. «Шкода» летела по плавящемуся от зноя городу. Старший папин брат, участник пражского восстания, при Готвальде отбывал срок в военной тюрьме на Капуцинской, в народе прозванной Домиком. Там заключенных унижения ради заставляли носить старые немецкие мундиры. В конуре три на два с половиной метра дядя Мартин сошел с ума и умер через год после освобождения: от безумия, страха или туберкулеза костей.

Но Готвальд тоже умер. На похоронах Сталина главам социалистических республик и важным гостям поднесли фуражку генералиссимуса. Чжоу Эньлай, Матьяш Ракоши, Болеслав Берут, Вылко Червенков, Георге Георгиу-Деж, Пальмиро Тольятти, Вальтер Ульбрихт, Долорес Ибаррури, Урхо Кеккокен и другие по очереди доставали из фуражки дары. Готвальду попался волчий зуб. Остальные присутствующие расчленили пролетарского президента на части и пировали им у гроба отца народов под драпированными черным крепом люстрами и шестнадцатью алыми полотнищами, под музыку Чайковского. Три дня и три ночи длился поминальный обед. Бедолага Готвальд не воскрес, в отличие от Сталина. И тюрьму на Капуцинской закрыли. Вдруг Яну дадут от силы пяток?

На Губернской автомобиль въехал во двор, образованный несколькими зданиями в стиле классицизма. Ян вылез из салона, с ужасом взирая на ветхий фасад. В процессе пристрастных допросов неуклюжие чехи частенько выпадали из окон. И смерть Готвальда ничего не изменила.

— Я не виноват, — сказал Ян.

В его голове навязчиво крутились кадры с похорон Иосифа Виссарионовича, словно сейчас это имело хоть малейшее значение. Гроб в Колонном зале Дома профсоюзов, на высоком постаменте, испещренном каллиграфией из запретных книг. Маршальская звезда на атласе и звезда Альхазреда, вставленная в лоб безутешного Георгия Маленкова.

Яна конвоировали в подъезд, по лестнице с чересчур высокими ступеньками, на третий этаж. Конвоир отворил дверь квартиры.

— С-смотреть п-под ноги.

Легким толчком меж лопаток Яна отправили в путешествие по анфиладе пустых комнат. Тоскливо скрипел паркет. Его елочный рисунок вызывал головокружение. Ян скосил глаза, увидел письменный стол, за ним — настенный ковер с изображением улыбающегося Гагарина. Что-то транслировали три водруженных друг на друга телевизора. Рябь. Мельтешение головастиков на отмели. Ян уставился в пол.

Москвичи собирались у Дома профсоюзов под покровом темноты, под странными созвездиями и аномальными небесными явлениями. Многотысячные колонны двигались в свете прожекторов.

Пот заливал брови Яна. Узор паркета был физически невыносим. Ян снова покосился вбок, на еще один проплывающий стол с радиоприемником, усилителем, двумя телефонными аппаратами и настольной лампой. Почему-то лампа, ее свернутая «шея» испугали сильнее, чем если бы там лежали клещи или гаррота. Здесь все смахивало на пыточные инструменты. Несанкционированный взгляд влево — инфракрасный излучатель. Несанкционированный взгляд вправо — вешалка с сиротливой рубашкой в полоску.