Книга Последний паром Заболотья, страница 64 – Настасья Реньжина

– Ну-ну, поплачь, девочка, поплачь. Полегчает.

Ира же хотела сказать, что она плачет не из-за мамы, не из-за папы, а из-за Пухли, его потерю не может пережить. Вдруг поняла, что врет самой себе: ей горько, что родителей не стало, ей больно. Теперь они точно не заговорят друг с другом. Никогда больше не заговорят. Никогда не помирятся.

Ира взялась за похороны родителей рьяно, словно и не было обид. Устроила их как полагается, Мишу заставила прийти, оставив Аленку Коршуновым – нечего детям на похоронах делать. С односельчанами притворялись, что все в порядке, не было никаких ссор, безутешная дочь хоронит сразу обоих родителей, держится, крепится, слушая бесконечные соболезнования. На поминках рассказывали о Лидии с Андреем хорошее. Ира, вспоминая случаи из детства, плакала и смеялась одновременно.

После похорон разбирала вещи, все родительские – ни одной своей. Надеялась, что упаковали в коробки оставленные ею платья, футболки, бусы, убрали на чердак, но и в самых дальних, самых пыльных углах дома не нашлось ничего Ириного. Даже ее любимая чашка пропала.

Выкинули.

Она боролась с обидой, придумывала родителям оправдания: платья отдали нуждающимся, чашка разбилась. Количество пропавших вещей росло, оправданий на все не хватало. Ком в горле становился плотнее. Ира упорно упаковывала вещи по коробкам, расставляла, разбирала: это убрать на чердак, это выкинуть, это оставить. Оставить немногое. Ира представляла, как они переедут в родительский дом, выждут сорок дней для приличия и переедут. Ей было неприятно об этом думать сразу после похорон, но отогнать мысли было никак. В уме Ира делала перестановку, наводила чистоту, проветривала комнаты, окончательно прогоняя дух мертвых. Представляла, сможет ли вообще тут жить. Не будет ли день за днем просыпаться, чувствуя себя виноватой за то, что радуется внезапно свалившемуся на их головы жилью?

Радость. Горе. Все смешалось. Тащило Иру в разные стороны, разрывало на части.

Вот уже третий день копалась Ира в родительских вещах. Она склонилась над одеялами, прикидывая – оставить или выкинуть. За кухонным гарнитуром нашлась пыльная, поросшая грязью статуэтка – ангел с обломанным крылом. Завалилась, не заметили. Этого ангела маме с папой Миша подарил. Вернее, пытался подарить, хотел понравиться, хотел положить конец молчанию между ними и дочерью. Споткнулся на пороге, сломал крыло, с виноватым видом протянул ангела Лидии Васильевне. Та засмеялась: «Ну и подарочки! От Смирновых ничего хорошего не жди». И выгнала Мишу. А ангела – в помойное ведро. Не долетел, вот и сохранился.

Ира попыталась отмыть ангела, но не получилось – грязь впиталась в гипсовую статуэтку. Психанула, кинула его, сломала второе крыло.

– Здравствуйте! – вдруг услышала она.

Голос незнакомый.

Ира подняла голову. В дверях стоял высокий мужчина, холеный – брючки со стрелками, ботинки блестят, портфельчик в руках. Сразу видно – городской.

– Вы к кому? – спросила Ира.

– Думаю, к вам. Смирнова Ирина Андреевна?

Ира кивнула. Мужчина достал из портфеля бумаги.

– Дело в том, что этот дом принадлежит мне, – сказал он.

– Думаю, вы что-то путаете, – ответила Ира.

А у самой сердце забухало, готовясь вырваться и упасть в темный, сырой подпол.

– Нет, не путаю. Вот бумаги.