Книга Последний паром Заболотья, страница 63 – Настасья Реньжина

Ира включила кассу, достала счеты: они не нужны, но она по старой привычке иногда пользовалась, очень уж приятен был ушам мерный стук деревянных костяшек. Да и удивление тех, кто счетами пользоваться не умеет, льстило. Проверила, на месте ли «Долговая тетрадка»: в Заболотье давали в долг, записывая, кто на сколько купил. Напротив некоторых фамилий стояло по одной цифре, Ира знала, что этих сегодня вычеркнет – вчера забыли кошелек или не хватило немного. А у других вереницы сумм через плюсы. Вот у Гуськовой И. А.: «1435,23 + 340,25 + 53,00 + 256,00 + 1207,42 + 470,50 + 134,23 + 45,00 + 321,78 + 528,13 + 188,79…» И так до конца листа. В день зарплаты Гуськова И. А. вернет долг до копеечки, а со следующего дня снова начнет просить: «Запишите в тетрадочку». Ира пролистнула несколько страниц, нашла «Васька И. 253,45». Вычеркнула.

В чашке болтался пакетик, напиток стал крепким, черным. Ира сидела у мутного окошка, держала в руке сухарик, пыталась разглядеть, что происходит на улице: пустынно, лишь пес Игнатьевых крутится на дороге, пытаясь избавиться от длинной цепи, – сбежал.

Ира вновь унеслась мыслями к родительскому дому.

* * *

Родителей не стало, когда Аленке исполнилось три года.

Сначала умерла мама. Ира не понимала, что чувствует: она потеряла мать несколько лет назад из-за ссоры, они давно были чужими.

Она пошла к отцу, не понимая зачем – то ли помочь, то ли успеть помириться хотя бы с ним. Дома его не застала. Идти во второй раз не хватило смелости, а через два дня папа умер. По деревне говорили, что не выдержал смерти Лидии Васильевны. Это окончательно выбило Иру. Она не могла осознать смерть обоих родителей сразу.

Оказалось, над похоронами хлопотать теперь придется Ире. Она это понимала, но ничего не делала, пока не пришла теть Вера и не сказала, что нужно получить свидетельства о смерти, что отец ничего не успел к похоронам матери, только гроб купил и достал платье, в которое умершую уже переодели. «Я тебе помогу, не волнуйся. Похороним их в один день, сэкономим на поминках», – говорила теть Вера, а Ира качала головой, в которой никак не укладывалось, что ей придется хоронить тех, кто отказался с ней жить.

Было странно и страшно заходить в дом, порог которого не переступала много лет. И вроде все по-прежнему: те же комнаты, тот же запах, но занавески новые, другая скатерть, переложена печка – штрихи, которые заставляли знакомиться с домом заново.

Посреди большой комнаты два гроба. Ира не смотрела в них. Не села у изголовья, как положено ближайшим родственникам – быть рядом с утра до вечера, принимать соболезнования, говорить, каким замечательным человеком был усопший, принимать деньги на последний его путь. Не смогла. Не пересилила себя.

В поисках покоя она прошла в свою комнату. В свою бывшую комнату. Голые железные ребра кровати, пыльные окна – забросили, отказались от нее как от дочери. Нет пледа, рисунки сорваны со стен, выкинуты деревянные солдатики. Ира зажмурилась, представляя, как мама сжигает их в печи, а папа молча смотрит. Захотелось, как в детстве, лечь на кровать, обнять Пухлю. От него они тоже избавились?

Ира стала искать плюшевого кота, но не нашла. Вообще ничего из своих вещей не нашла. Только старая чумазая кукла с неровно нарисованными розовыми щеками. Ира не любила ее, оттого и щеки разрисовала, но это все, что осталось, поэтому пришлось ложиться на холодное железо кровати и прижимать к себе пластмассовое страшилище. Ира заплакала. В комнату зашла теть Вера, хотела что-то спросить, но замерла на пороге, потом села рядом с Ирой, погладила ее по плечу: