Книга Последний паром Заболотья, страница 61 – Настасья Реньжина

– Извини, сейчас все болеют, – сказал ей Кузнецов, прикрывая нос и рот ладонью, словно Вера заразу принесла и сейчас выхаркнет ее прямо в лицо Кузнецова.

– Валерка кашляет, – развела руки баб Тоня. – Если разболеется, нам самим парацетамол понадобится. Не могу поделиться, извиняй, Верушка. Сама знаешь, что мужикам сейчас опасно болеть. Никто не хочет третьим мертвецом быть.

– У меня у самой две таблетки всего, – покачала головой Анжелка. И, глядя на раскрасневшееся Верино лицо, предложила: – Может, зайдешь, прогреешься?

Вера отказалась, побежала дальше. До последнего в деревне дома, где жил нелюдимый Антон. Вера знала, что он не откроет, будет сидеть под дверью и слушать ее стук. У Антона наверняка есть парацетамол, он всего помногу держит. Она била по его двери руками, ногами, ударилась всем телом. Не открыл. На что и надеялась? Вера плюнула на дверь, пошла с крыльца, поскользнулась, упала, встать не смогла – не хватило сил. Лежала посреди зимы, укрываемая снегом. Десять минут, двадцать, час – не знает, сколько пролежала. Лишь когда почувствовала, как превращается в ледышку, прирастает к нечищеной Антоновой тропинке, со стоном повернулась на правый бок, попыталась опереться о сугроб, но рука по локоть ухнула вниз, в варежку набралось снега, пальцы свело от холода. Вера заплакала. Слезы ее остывали, едва выкатывались из глаз, бежали холодные по отмороженным щекам.

С трудом поднявшись на ноги, Вера побрела домой. Нужно пересечь три улицы, а словно землю обошла.

В темном, будто траурном, доме свекровь тихо всхлипывала на своей половине. В комнате молодых Степан молча метался по кровати. Вера, не раздеваясь, легла рядом с мужем, обняла его голову, пытаясь успокоить. Степан мокрый от пота, простыни под ним влажные, одеяло откинуто.

Ночью проснулась от внезапного тепла внизу тела. Вскочила, побежала в туалет, скинула юбку, колготки, трусы – все в крови. Вера закусила губу, сдерживая вой. «Потеряла, потеряла, потеряла», – стучало в голове. Ни свекрови, ни мужу не успела рассказать о беременности: срок ранний, три недели всего. Боялась сглазить, хотела сказать, когда врач подтвердит. Вера погладила опустевший живот.

Просидела в туалете час-два, выжидая, пока кровотечение успокоится, плакала тихо-тихо, чтобы не разбудить никого. Кровь не останавливалась. Вера накрутила простыню, накрыла ее новой юбкой, перепачканную одежду сунула в мешок и вышла с ним на улицу.

В старой заброшенной бане отодвинула гнилую доску, под ней – ямка. Вера сунула в нее мешок, прикрыла обратно доской, упала на заиндевевший пол. И только тут позволила себе поорать от боли, от бессилия, от злости.

Степан поправился.

С баб Олиной смерти прошло сорок дней, но ни один мужик в Заболотье не умер. Деревенские недоумевали: как так, сотни лет существовал один порядок, а теперь нарушился. Вера сразу поняла, в чем дело. Это она сына ждала. Это его баб Оля вместо Степана забрала. Проклятый выбор: муж или нерожденный сын! Родным о выкидыше не рассказала – стали бы охать, бабку Олю ругать, непокоя ей на том свете желать, Веру жалеть. А ей слушать все это тошно. А ей не нужно жалости, ей бы опять забеременеть.

Детей Вере больше Бог не дал. Татьяна Егоровна на невестку до конца жизни злилась: не удалось внуков понянчить. Всем в Заболотье говорила, что с городскими лучше не связываться – пустые они, бездетные. Степан гулять начал. Вера все стерпела, только без детей страдала. Оплакивала нерожденного сына ночью, пока муж где-то пропадал. Ругала себя, дуру. Сидела с чужими детьми.